Книга Ты умрешь в Зазеркалье, страница 90 – Юлия Лист

— Ерунда. Инстинкт зверя?

— Мы, люди – звери, увы. Животные. С инстинктами. Пусть другие психологи и исследователи человеческой биологии, физиологии закидают меня камнями за это мнение, но мы животные, пока нами управляют древние участки мозга. Instinctus – побуждение. Мы испытываем побуждение дышать. Мы дышим, за это отвечают древние участки нашего мозга, значит, мы животные. У Роберта Сапольски рассказывается об одном исследовании. Людей разделили на три контрольные группы. Одну группу попросили побегать в спортзале, другим – показывали сцены насилия и запугивали. Потом образцы пота обоих групп давали нюхать третьей группе. И знаете что? Когда люди из этой третей, контрольной группы чувствовали запах пота человека, подвергшегося страху, их миндалевидные тела начинали искрить. Мы чувствуем запахи эмоций! Особенно самых древних – таких, как страх, радость. Но делаем это неосознанно. А Эмиль… он ничего не делает неосознанно.

— Он, вообще, землянин? – Леви скривил рот и отвернулся. – Вы так им восхищаетесь… Не имеет смысла продолжать дискуссию.

Спецагент заерзал на скамье. Сама мысль, что он стал объектом наблюдения, физиология которого прочитывалась с такой легкостью, ему не нравилась. Он чувствовал себя голым, когда Вера рассказывала, как устроен его мозг, обоняние, по каким принципам работают его эмоции и где он прокололся.

— Подумать только, вы сравниваете нас с павианами! – пробормотал он. – Его можно было просто прижать и допросить. Зачем этот спектакль?

— Нет, про павианов вы сами сказали, Джон, – с улыбкой напомнила Вера. – Эмиль должен был создать атмосферу максимального напряжения, чтобы преступник не мог контролировать свои эмоции при ответах на вопросы, которые он ему задавал. Он задавал всем вам вопросы вперемешку, чтобы застать его врасплох.

Вера опустила локти на колени, сцепив пальцы.

— Вы же слышали, о чем именноон его спрашивал? Из переписки мы поняли, что убийца совершил несколько преступлений в детстве и юношестве. Когда Эмиль заговорил с ним о школе и университете, тот не мог сдержать вегетатику. Он замирал, задерживал дыхание и бледнел, его пальцы тряслись. Всего этого не случилось бы в более спокойной обстановке. Он опытный преступник и мог бы выдержать простую беседу. Бьюсь об заклад, он ее много раз рисовал у себя в воображении, готовился. Эмиль знал это, поэтому сделал так, чтобы тот был застигнут врасплох. Не успел не то чтобы подготовиться, но и сообразить, что происходит. Если потеряли контроль вы – опытный солдат, спецагент Федерального Бюро, то и он тоже.

— Все это было затеяно за моей спиной. А инспектор знал?

— CNP знал только то, что преступник в музее. Вы разве не заметили? Инспектор, бедолага, в обморок упал. Уж он-то не актер, чтобы такое сыграть.

Леви поджал рот, уголки губ съехали вниз.

— Это незаконно, и Герши за это ответит.

— Вы любите кино? – спросила Вера, придвинувшись к нему ближе.

— Что?

— У вас есть любимый режиссер?

— К чему вы клоните?

— Ответьте. Например, видели фильмы Хичкока? «Психо»?

— Ну видел.

— Хичкок обманул актрису при сьемках «Психо». Взял ее якобы на главную роль и убил в первой трети фильма. Провались «Психо», карьера актрисы рухнула бы, потому что тогда зритель очень не любил неожиданных вывертов на экране. Ее звали Вера Майлз. – Она улыбнулась. – Мы тезки. А Бертолуччи? Знаете, что выкинул этот итальянец? Он позволил совершиться акту насилия в его ленте. Марии Шнайдер не сказали, что в сценарии задумана сцена насилия, настоящего, телесного, страшного. Марлон Брандо надругался над ней, Бертолуччи заснял. А зрители восхищались одним из лучших его фильмов – «Последнее танго в Париже». Русский режиссер Герман-старший страшно третировал Людмилу Гурченко, доводил ее до слез, чтобы заставить испытывать нужные эмоции при сьемках фильма «Двадцать дней без войны».