Книга Лишние люди, страница 92 – Альбина Нурисламова

— Дорогой, я куплю синие занавески в спальню? Или лучше золотистые?

— Хорошо. То есть купи, какие хочешь.

— Кран на кухне сломался, мастера надо вызвать.

— Вызови. Деньги нужны? Вот, возьми.

— Пап, я хочу в танцевальный кружок записаться. У меня получится?

— Умница.

— Я бросила танцы.

— Замечательно. Найдешь другое увлечение.

— Я волосы покрасила в рыжий. Как тебе?

— Отлично, Ируся! – А взгляд скользит мимо, как обычно.

Папе все равно. Ира рано осознала: он любит всех – и не любит никого.

Когда родители развелись и папа уехал в столицу, ни жена, ни дочери особо не удивились. Его и раньше не было в их жизни – а тут он исчез окончательно, разницы особой нет. Только комната освободилась, и ее заняла Надя. Ей в ту пору было девять, а Ире – двенадцать. Прежде девочки делили детскую на двоих, а после папиного отъезда разъехались. Никогда не были особенно близки, худо-бедно объединяло их лишь вынужденное соседство, а с той поры и вовсе отдалились.

Впрочем, нет, нельзя сказать, что в жизни совсем ничего не изменилось с уходом отца: денег стало меньше. Мама, которая прежде работала на полставки, теперь вынуждена была не только трудиться полный день, но и подрабатывать, поскольку алименты были очень скромные (пусть папа и добился в столице успеха). Дела отца резко пошли в гору, будто в их городке что-то связывало его, а потом он выпрямил спину и расправил крылья. Вдобавок женился, у него родился сын. Ира задавалась вопросом, равнодушен ли он и к сыну, как к дочерям? Или изменился с годами? Или мальчиков любят больше?

Впрочем, куда сильнее ее волновали отношения с матерью и сестрой. Вернее сказать, с матерью – сестра воспринималась как дополнение матери, ее часть. Они были на удивление похожи: вьющиеся каштановые волосы с рыжиной, большие, немного выпуклые карие глаза, бледная кожа, хрупкое телосложение, маленькие руки и ступни, мелкие зубы.

До определенного возраста Надя хвостом ходила за мамой, но и когда повзрослела, они выступали единым фронтом – против нее, Иры. Она не сразу поняла это, очень уж сильно хотела стать своей, тоже чувствовать себя частью семьи, маминым продолжением, но никак не получалось. Ее отторгали, не принимали, не всегда открыто, но упорно, и сбоев система не давала.

Как уже говорилось, Наде не нужно было выворачиваться наизнанку, чтобы мама ее похвалила, поцеловала или обняла. Надя просто была – и этого оказывалось достаточно. Мать зацеловывала младшую дочку, покупала ей все самое лучшее, самый сладкий кусочек за столом доставался ей, восторженные похвалы – ей же.

Собственно, такова она и есть, и должна быть – родительская любовь, беззаветная и безусловная. Но отчего Ире не досталось ни капли, а в случае с Надей любовь приняла гипертрофированные размеры, когда ребенок может вести себя как угодно, все его поступки и слова принимаются, все действия одобряются, на недостатки, просчеты и нарушения закрываются глаза?

Виноват всегда кто-то другой, ну не младшая же дочка!

Надя разбила вазу? Потому что Ира поставила ее на край!

Надя раскричалась за столом и отказалась от ужина? Ира же знала, что она не любит лук в котлетах, зачем его туда добавлять?

Надя вернулась с прогулки грязная, порвала колготки? А старшая сестра куда смотрела?

Надя не убрала за собой со стола, разбросала игрушки, не сделала домашнюю работу? Она ре-бё-нок! Младшая! Надя всему скоро научится, а вот Ира – безответственная; старшие должны заботиться о малышах.