Книга Разрушитель проклятий, страница 59 – Эмма Райц

— Разумеется, – хмыкнул Матвей. – И рыжая твоя тебя не любила.

— Любила.

— Чушь. Нельзя предать того, кого любишь. Никакая ненависть к другим людям никогда не перевесит любовь к тому единственному. Никогда. Иначе это не любовь.

— Всякое бывает…

— Нет, Давыдов. Поверь человеку, так по-дурацки просадившему жизнь. И если бы сейчас эта Злата вошла сюда живая и невредимая, ты бы снова пристрелил ее. Гарантирую. Предательство любимой женщины – хуже серпа по яйцам. Ты поймешь это. Может, не сегодня. Но чуть позже. Жаль, что мне никто об этом не сказал тогда…

В пыточной воцарилась гробовая тишина. Черномор слепо уставился в пространство. Фенрир сквозь красную пелену боли смотрел на него.

— Ладно, – Григорьев хлопнул ладонями по коленям, встал и помог подняться Андрею. – Повеселились и хватит. – Он расстегнул наручники и зашвырнул их на полку стеллажа. – Катись домой. Жахни горячего коньяка и ложись спать. Через сутки проснешься как огурчик.

Фенрир, прихрамывая, сделал несколько шагов, но тело болело так жутко, что на лбу тут же выступила испарина, и ему пришлось подпереть спиной стену.

— Ты сломал мне пару ребер.

— Выставь претензию от имени «Феникса», – рассмеялся Черномор, включив воду в шланге. – Ничего, потом поблагодаришь.

Шустро согнав кровь в слив, Матвей поднял с пола плоскогубцы, наспех протер их влажной тряпкой и положил на край стеллажа просохнуть.

— Поехали. Папке твоему плеснем кофейку на дорожку. Чтоб хватило сил довезти тебя до травмпункта.

Вспомнив об отце, Андрей застонал:

— Сначала он меня убьет…

— Резонно. Ну а потом все-таки отправит лечиться. Не бухти на Максима Алексеича. Он батя на вес золота. Носится с тобой, как курица с яйцом. Другой бы уже хер забил. Как мой. Слил Моцарту и открестился окончательно. А твой не такой. Твой тебя любого любит. Даже совсем отбитого.

Поднимаясь на лифте, Фенрир ощущал, как внутри килограммы битого стекла и жажда покинуть бренный мир начали медленно подтаивать, капля за каплей уступая место апатичному успокоению. Он еще не был готов окончательно воскреснуть, но и желание дальше упиваться горем без оглядки на близких, друзей и пролетающую мимо него жизнь ощутимо поубавилось.

— Папуль, принимай, – хохотнул Черномор, пропустив в комнату хромающего Андрея.

Макс, до этого сидевший за столом и смотревший в окно, перевел взгляд на сына в мокрой окровавленной футболке с рассеченной бровью и потемневшей от огромного синяка скулой.

— Зубы хоть на месте?

— На месте, – выдохнул Фенрир, попытавшись сесть.

Но сломанные ребра заставили его замереть и снова принять вертикальное положение.

— Вези его в госпиталь. Пусть затянут и зашьют в паре мест, – Матвей плеснул кофе в две кружки и чиркнул зажигалкой. – И не исключаю пневмонию.

— Опять, – буркнул Макс.

Григорьев сунул в зубы сигарету и задумался, оглядывая тянувшийся вдоль стены шкаф. Потом нагнулся к одному из нижних ящиков и достал бутылку коньяка.

— Сейчас подлечим мальца.

Через несколько минут по комнате расплылся запах крепкого чая вперемешку с терпким ароматом дорогого коньяка. Давыдов-старший смотрел на приготовление лекарственного зелья с сомнением, но молчал. Черномор добавил в кружку чуть ли не четвертину лимона, щедрую ложку меда, тщательно размешал горячий коктейль и протянул Андрею: