Книга Право на жизнь, страница 102 – Анна Денисова, Виктория Сталь

Но я ошибалась.

Этот поход в аптеку окончательно разрушил мои иллюзии. Мир уже не станет прежним. И дело не только в том, что улицы пусты, дома разграблены, а в каждом тёмном углу может поджидать опасность. Дело в том, «что» мы теперь видим, и «как» мы реагируем.

Там, в этом торговом центре, когда мы убивали людей… Да, да, людей — пусть теперь они не выглядят как люди, а как разлагающиеся мертвецы, пусть их движения дёрганые, глаза пустые, а из горла вырываются только хрипы. Но когда-то они были такими же, как мы. У них были семьи, мечты, страхи. Кто-то из них, может, до последнего цеплялся за человечность.

Это расставило всё на свои места. Мы больше не спасаем мир — мы просто пытаемся в нём выжить. И каждый раз, нажимая на курок или втыкая нож, мы теряем частичку себя. Я помню, как дрожали руки, когда я целилась, пытаясь попасть ножом в глаз женщине. Помню, как внутри всё кричало: «Не надо, может, есть другой путь?» Но другого пути не было. И это самое страшное — осознавать, что ты прав, что выбора не осталось, но от этого не легче.

Лена, видимо, тоже это поняла. Потому что пока мы ехали домой, она не сказала ни слова. Сидела рядом, уставившись в окно. Я пыталась поймать её взгляд, но она отворачивалась. В её молчании было больше боли, чем в любых словах.

А потом, когда мы вернулись, я увидела, как она стоит у зеркала в коридоре. Не смотрит на себя — смотрит «сквозь». Как будто не узнаёт. И тогда я поняла: она тоже видит эту пропасть. Между тем, кем она была, и тем, кем стала. Между тем, что правильно, и тем, что необходимо.

Вечером я зашла к ней. Хотела сказать что-то ободряющее — «мы справимся», «всё наладится», «мы ещё увидим хорошие дни». Но слова застряли в горле. Потому что я сама в них не верила. Вместо этого я просто села рядом и взяла её за руку. Она не отстранилась, но и не ответила на пожатие. Просто вздохнула — глубоко, тяжело, будто выдохнула всю накопившуюся усталость.

Сейчас, сидя здесь и записывая эти строки, я чувствую, как внутри борются два чувства. Одно говорит: «Всё потеряно. Мы уже не те, кем были. Мы изменились, и возврата нет». Другое шепчет: «Но мы всё ещё здесь. Мы дышим, думаем, чувствуем боль. Значит, ещё не всё потеряно».

Может быть, истина где-то посередине. Мир уже не станет прежним. Но, возможно, мы сможем построить что-то новое — не на иллюзиях, а на правде. На правде о себе, о мире и о том, сколько нам ещё придётся вынести, чтобы остаться людьми.

Ольга… Ей, кажется, понравилось. Именно понравилось. Она впервые за всё время перестала язвить, перестала отпускать едкие замечания по поводу и без. Когда мы вернулись на ферму, она встала посреди двора, раскинула руки и громко, почти торжествующе, заявила: «Теперь я не буду отсиживаться тут, а буду ходить на вылазки, и никто не посмеет запретить мне это делать!» Её глаза горели каким-то странным огнём, а губы растянулись в улыбке, которой я раньше никогда не видела.

Сказать, что мы были в шоке, — значит ничего не сказать. Мы переглянулись с Еленой, но та лишь опустила голову, а я так и осталась стоять с открытым ртом. Даже Дима, который обычно держится сдержанно, на мгновение потерял дар речи.

С Димой у нас состоялся серьёзный разговор. Нет, не там, на дороге. Там он лишь крепко обнял меня, прижал к себе так, что стало трудно дышать, и тихо спросил: «Ты в порядке?» Его голос дрожал, а руки слегка тряслись. Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова.