Книга Право на жизнь, страница 163 – Анна Денисова, Виктория Сталь

Евгения — женщина, которая держит меня здесь — не злая. Это я поняла почти сразу. Она просто… одержима. Как часовщик, который пытается починить сломанный механизм, не замечая, что руки уже в крови. Её кабинет — это царство хаоса и порядка одновременно: на стенах висят графики и схемы, испещрённые стрелками и пометками, на полках стоят колбы и пробирки с разноцветными жидкостями, а на столе стопки бумаг, исписанных мелким, нервным почерком.

Она показывает мне свои записи, графики, формулы. Листы бумаги шелестят под её пальцами, когда она перелистывает их, быстро, почти судорожно. Её глаза горят лихорадочным блеском, а руки дрожат, то ли от усталости, то ли от возбуждения. Она говорит о вирусе, о мутациях, о том, что где-то там, в глубине этих изменений, скрыт ключ к обратному процессу.

— Я почти нашла, — шепчет она, и в её глазах горит тот самый огонь, который, наверное, горел у алхимиков, искавших философский камень. — Ещё немного, ещё несколько опытов…

Её голос звучит отстранённо, будто она говорит сама с собой, а я — лишь случайный свидетель её монолога. Она проводит пальцами по строчкам формул, словно пытаясь нащупать ответ в самих чернилах.

Я слушаю, киваю, делаю вид, что помогаю. А сама думаю о нём. О Диме. Где он? Что делает? Ищет ли меня? Вспоминаю его руки, тёплые, сильные, как он держал меня за плечи, когда я волновалась. Его голос, который всегда звучал так уверенно: «Всё будет хорошо. Мы справимся». Сейчас эти слова звучат в моей голове, как мантра, как заклинание, которое должно защитить меня от отчаяния.

* * *

Сегодня Евгения показала мне боксы. Мы ходили в блок «С», туда, где пахнет хлоркой и гнилью. Длинный коридор с рядами стеклянных камер. За толстым стеклом — они. «Подопытные». Когда-то они были людьми. Теперь это зомби, голодные, кровожадные… Их кожа серая, натянутая, как пергамент, на выступающих костях. Глаза пустые, стеклянные, без намёка на разум. Движения резкие, дёрганые, как у сломанных марионеток, чьи нити перепутались.

Один из них — мужчина лет пятидесяти, целый день ходит из угла в угол, и каждый раз, когда он поворачивается, мне кажется, что он смотрит на меня. Что в его взгляде есть что-то, кроме голода. Он останавливается, замирает на мгновение, и его губы шевелятся, будто он пытается что-то сказать. Но звук не проходит сквозь стекло, а его лицо снова становится пустым, безжизненным.

Но это, наверное, просто игра света. Или моё воображение, которое цепляется за любую надежду, что в них ещё осталось что-то человеческое.

По вечерам Евгения оставляет меня одну в моей камере, если это можно так назвать. Крошечная комната с железной кроватью и столом, на котором лежит блокнот и карандаш. Она хочет, чтобы я записывала свои наблюдения. Но я пишу не о вирусе и не о мутациях. Я пишу о доме. О ферме. О запахе свежескошенной травы, о тепле рук Дмитрия, о смехе Карины, о том, как Виктор чинит генератор, ворча что-то себе под нос.

Я не сдамся. Я буду ждать. Я выживу. А он придёт. Он обязательно придёт. И тогда мы разрушим этот лабиринт. Разберём его по кирпичику, если понадобится. Потому что пока есть надежда — мы сильнее любого вируса, любой одержимости, любой тьмы'.

Раннее октябрьское утро хмуро взирало на пепелище. Серое, свинцовое небо нависло так низко, что, казалось, вот-вот коснётся обугленных балок сгоревшего сарая. Воздух был пронизан запахом гари — едким, въедливым, с примесью сырости и прелой листвы. Капли росы на уцелевших ветках блестели, как слёзы.