Книга Вид на счастье, страница 22 – Этта Гут

В этот раз Алексей расслабляющий массаж делать не стал, а вызвал к себе в кабинет какую-то девицу, которая пригласила Петру на низкую кушетку у стены и принялась мазать ее какой-то по ее словам изумительно полезной грязью, а после обернула чем-то вроде пищевой пленки. Процедура оказалась для Петры весьма далекой от того удовольствия, на которое она, стыдясь и попутно возбуждаясь, настроилась. Зато появилось время просто полежать и подумать…

Правильно ли она поступила, соврав? Не лишила ли сама себя чего-то прекрасного? Или все было сделано верно? Казалось, что да. Ну тоже подумать: что этот взрослый, уверенный в себе и очень красивый мужчина мог найти в такой совершенно обычной девушке как Петра? Ничего не мог! А значит, влюбившись, она лишь обречет себя на страдания! С другой стороны, Алексей ведь был так внимателен, смотрел так жарко и вообще… Да нет! Скорее всего, он ни разу не подкатывал к ней, а все его нежности и сексуальности были самым обычным делом — врачебным!

Остро хотелось с кем-нибудь посоветоваться. Хоть с мамой, хоть с Нинкой. И в то же время было предельно ясно, что они скажут. «Действуй! Нечего тащить в следующий год то, что можно и нужно разрешить в этом!» — вот что. Но им-то легко советовать! Со стороны-то все кажется простым, а вот когда… Мысли кружились и сплетались петроглифами, делаясь все более нечеткими. Так что Петра, лежа на кушеточке спеленутым шоколадным батончиком, хоть и думала много, так до конца ни к чему и не пришла.

Вернувшаяся в кабинет девица освободила ее от пленки и отправила в душевую. А встретивший Петру на выходе из нее невозмутимый Алексей назначил день и время следующего посещения, подчеркнув, что оно будет последним. И Петра, одеваясь, лишь по-ослиному кивала головой в ответ…

По завершении визита истово захотелось нажраться. Вот чтобы вообще до поросячьего визга! Тут проблем не возникло — Нинка всегда была готова поддержать подругу в столь редком для нее, но с точки зрения самой Нинки естественном и приятном стремлении. Так что они встретились, купили микро-елочку в горшке, чтобы наконец-то и у Петры в ее съемном флете появилось новогоднее настроение, а главное, вина и большой торт.

И все было бы ничего, если бы примерно на половине выпитого Петру не потянуло на слезливые откровения. Нинка, куда более трезвая по сравнению с непривычной к возлияниям подругой, слушала, хмурилась, после выдернула из стопы петроглифов один — тот, где на широкой мужской спине темнели круги странной татуировки, и спросила коротко:

— Он?

Петра глянула и побежала блевать. Не потому, что смотреть было противно, а потому, что к горлу подкатил такой стыд, что хоть в унитаз головой. Нет, ну что она за идиотка-то? Нинка ж ее теперь запытает до смерти целеуказаниями и поучениями. Однако подруга встретила ее вином и здоровенным куском торта. Петра выпила, закусила и уставилась на нее глазами больной собаки. Нинка глянула в ответ и выдала с неожиданным облегчением:

— А я уж думала, что пора мне за свою невинность беспокоиться! Нет, ну, а что? К мужикам у тебя интереса нет, а если нет к ним, то не к собачкам же! Решила — лесба!

— Дура, что ли? — поразилась Петра.

— Ну не дурней тебя, мать! — отмахнулась Нинка и решительно глотнула из своего бокала. — К ней такой мужик клеится — одна спина чего стоит! А она в кусты и давай трястись там зайцем косоглазым!