Книга Год багровых убийств, страница 4 – Карасуми

Возможно осознав, что подобное рациональное опровержение доводов обвинения может лишь подтвердить, что ее поведение соответствует выводам психиатрической экспертизы как полностью вменяемое, до момента оглашения приговора судом первой инстанции Чэнь Линь Шуфэнь отказалась от опровержения, больше не сказала ни слова, отказалась отвечать на любые вопросы в зале суда, а также не позволила адвокату продолжать говорить от ее имени в ее защиту. После того как весть о вынесенном приговоре к высшей мере наказания – смертной казни – достигла тюрьмы Наньхай, она по-прежнему не произнесла ни слова, выражая молчаливый протест.

— Так ты все-таки собираешься с ним сотрудничать? Не боишься получить нож в спину?

— Я собираюсь во всем полагаться на него. Я могу узнавать о положении дел Чэнь Линь Шуфэнь за решеткой только благодаря тому, что Се Вэньчжэ дергает за ниточки администрации тюрьмы Наньхай. В противном случае как еще я смогу организовать свидание с ней?

— В таком случае, возможно, ты укажешь ему на правильное место первого преступления?

Когда Цзинфан начала заниматься детальным анализом материалов – в частности, фотографий реконструкции мест преступления, – то, припомнив обстановку на Шуйдиляо, установила, что первое преступление, должно быть, произошло прямо перед рыбной лавкой Жунванхао. Данная деталь не упоминалась в материалах из красной папки, и Се Вэньчжэ, похоже, тоже не знал об этом.

— Давай дождемся, пока он предоставит мне больше информации. Тем не менее мне весьма любопытно, как ты это определила.

— Ты обратила внимание на то, что вот здесь все выложено белой плиткой? Это рыбный ряд. Первая жертва – малышка Хуан. Лавка ее отца, Хуан Жунвана, расположена именно здесь.

Осторожная в выводах Юэсюэ достала фото темного, неосвещенного рынка с реконструкцией места преступления – фото, которое никогда прежде не становилось достоянием общественности или СМИ, – и, прищурившись, вгляделась в него. Она смогла разглядеть восемь рыбных лотков, выложенных белой плиткой, объединенных в один ряд. Всё в действительности соответствовало словам Цзинфан. Выложенные для удобства промывки рыбы и морепродуктов белой плиткой прилавки, над каждым из которых в один ряд висели выкрашенные белой грунтовкой деревянные вывески. Небрежно выведенные от руки, эти вывески кое-где были заляпаны чернилами, однако выглядели эти кляксы так, словно продавцы так торопились, когда потрошили рыбу, что забрызгали их рыбьими кишками и кровью.

— Вот уж действительно, разве не странное совпадение, что ты закупалась именно здесь? – Юэсюэ взглянула в сторону прилавка и втайне удивилась.

— О, поверь мне, в те времена я каждый день ходила на рынок за продуктами и готовила на всю театральную труппу. У Хуан Жунвана я всегда брала толстолобиков или карпов и варила их в имбирном бульоне. Он выращивал их сам, поэтому мясо было очень сочным.

Цзинфан частенько пускалась в воспоминания о том времени, когда зарабатывала на жизнь в театральной труппе. Бывало, что, сидя в кабинете в поисках предмета научных исследований и страдая от жестокой головной боли, Юэсюэ начинала просматривать местные новостные издания поселков и деревенек Наньду. Цзинфан тотчас хватала газету и без умолку начинала перечислять расположение всех местных достопримечательностей, закусочных, где можно вкусно поесть, и тому подобных вещей. Однажды, когда во второй половине дня не было занятий, обе девушки вернулись домой пораньше и, удобно расположившись на раскладном диване, смотрели старые фильмы. Цзинфан, указав на Хун Цзиньбао ^[4], который в кадре «Раскрашенных лиц» ^[5] как раз воспитывал одного из детей-актеров при помощи розог, ударилась в тяжелые воспоминания о том, как в том году тоже попробовала себя на театральной сцене, спотыкалась и падала и в конце концов поняла, что у нее нет таланта, поэтому предпочла удалиться за кулисы, чтобы помогать готовить, мыть посуду и выполнять иную подсобную работу. В конце концов, не прожив до конца непростую театральную жизнь, она наткнулась на работу делопроизводителя в университете. Однако когда Цзинфан вспоминала о времени, проведенном в театральной труппе, ее глаза загорались, словно самоцветы на театральных костюмах, излучая ослепительный блеск и сияние, что резко контрастировало с ее обычным видом университетского делопроизводителя, изнуренного бумажной работой и заваленного заявками на субсидии.