Книга Лондонский матч, страница 40 – Лен Дейтон

— Почему вы вспомнили именно этот воздушный налет?

— Я ехал по улице, и меня сбросило с велосипеда взрывной волной. Бомба упала на Штрайтштрассе – тут совсем рядом. Офицер на посту наблюдения нашел для меня другой велосипед и дал немного шнапса из фляжки, в точности как вы сейчас. Я почувствовал себя взрослым. Я никогда до этого не пробовал шнапса. А потом он послал меня на велосипеде с донесением в наш штаб, который был на станции Шпандау. Наши телефоны были разбиты. Он мне сказал, чтобы я был осторожным и, если налетят снова, спрятался в убежище. Когда я доставил донесение и вернулся, от них уже ничего не оставалось. Пост был разнесен в щепки. Все они были мертвы. Это была бомба замедленного действия. И она лежала где-то совсем рядом, когда он давал мне шнапс. Понимаете, никто не услышал в грохоте бомбежки, как она упала.

Вдруг его тон изменился, будто он был смущен тем, что рассказал мне свои военные переживания. Может быть, сравнивая все это с рассказами людей, которые вернулись с Восточного фронта, он посчитал пережитое им всего лишь маленькими неприятностями.

Он был затянут в свой плащ, как человек, который идет на парад. Снова посмотрев в воду на утонувший автомобиль, он сказал:

— Если и в следующий раз мы его не вытащим, придется пригнать большой кран. А это значит, что мы будем ожидать конца праздников. Люди из профсоюза так и сказали.

Я понял, что он хочет дать мне возможность уйти.

— Водолазы сказали, что автомобиль пуст.

— Просто они хотят поскорее уйти домой, – легкомысленно заявил я.

Инспектора это обидело.

— О, нет. Они славные ребята. И не будут врать, только чтобы не погружаться в воду.

Конечно, он был прав. В Германии все еще существует этика отношения к своему делу. Я сказал:

— Но они не могли там многого увидеть, машина покрыта нефтью и илом. Я знаю, как это бывает в такой воде: подводные лампы отражаются в стеклах машины, и ничего нельзя рассмотреть.

— А вот идет ваш друг, – сказал инспектор и отошел к другому концу набережной, чтобы не мешать нам.

Это был Вернер Фолькман. Он был в длинном тяжелом пальто с каракулевым воротником и в шляпе, сдвинутой на затылок. Я в шутку называл это пальто одеждой импресарио, но теперь мне было не до смеха. В своем отсыревшем пальто я промерз до костей.

— Что случилось? – спросил он.

— Ничего, – ответил я. – Ровным счетом ничего.

— Не морочь мне голову. Я все бросил, чтобы примчаться сюда.

— Извини, Вернер, но тебе не стоило беспокоиться.

— Ничего, дороги пустынны, а потом я как еврей чувствую, что с моей стороны несколько лицемерно праздновать Рождество.

— Ты оставил Зену одну?

— Да нет, у нас ее сестра со всей семьей – четверо детей и муж.

— Теперь я понимаю, почему ты примчался.

— Да нет, мне все это нравится, – возразил Вернер. – Зена любит делать такие вещи обстоятельно. Ты же знаешь, как принято в Германии. Всю вторую половину дня она наряжала елку, цепляла на нее настоящие свечи и раскладывала подарки.

— Тебе надо быть с ними. В Германии вечер в канун Рождества – Heilige Abend – самый важный момент праздника. Только смотри, чтобы они не сожгли твой дом.

— Я вернусь вовремя, к ужину. Я им сказал, что и ты приедешь.

— Мне очень бы хотелось, Вернер. Но я должен быть здесь, когда машину вытащат из воды. Дики настаивает, а ты знаешь, что это такое.