Онлайн книга «Семь сувениров»
|
— Не думаю – уверен, – ответил Шахов. – Воображаете, что кто-то в восьмидесятые просто так разослал те самые письма для Саши, а в девяностых пустил слух о том, что Веня якобы предал друга? Что Веня – Иуда? Думаете, что все это произошло спонтанно? Вдруг? Ни с того ни сего? Или кто-то решил подставить Волкова, следуя веяньям девяностых? Когда разоблачали палачей? Или детей палачей? Нет… Это тянется оттуда, из шестидесятых. — Из шестидесятых? — Да. С того самого дня, когда к Андрею пришли с обыском. И обвинили в том, чего он никогда не делал. И нашли то, чего у него никогда не было. — Значит, доллары были не его? — Конечно. — Его подставили? — Конечно… Что интересно, Андрюша среди нас был самым убежденным комсомольцем. Искренне мечтал вступить в партию. Был настоящим советским человеком. Строил эту свою теорию «твердых» и «нетвердых» миров. Иногда в нем было даже что-то от ангела. — От ангела?! — Да. Или от юродивого… от святого… от блаженного… Искренне, по-детски как-то верил он во все эти высокие цели, в победу коммунизма. В светлое будущее… То, что он стал потом, после колонии, отшельником или монахом, меня не удивило. Все это было в нем на грани одного с другим, он верил во все эти трансцендентные заветы Ильича, как верят в Бога. Не знаю… Но он был душой… светом… Никто из нас мизинца его не стоил. И он… очень любил Веню. Очень любил. До исступления какого-то. Да. Любил Веню и Сашу. Как-то неразделимо. Как одно целое. Шахов встал, подошел к шкафу, достал с полки фотографию и протянул Николаю: — Вот, это они в девятом классе во время нашего похода на Ладожское озеро. Николай уже видел эту фотографию в квартире Волкова. Вениамин и Андрей были засняты на берегу озера в одних плавках. Андрей обнимал друга за плечо. Вениамин весело смеялся. — А это наш класс все в том же походе. Шахов протянул Николаю другую фотографию. На ней были запечатлены человек двадцать молодых людей. Кто-то сидел на корточках, кто-то лежал на земле, а кто-то стоял в полный рост. Все были веселые, довольные, видимо, что-то кричали тому, кто снимал. У многих был открыт рот и руки тянулись к объективу. — Это какой год? – спросил Николай. — Кажется, пятьдесят четвертый. Но я могу ошибаться… — А вы где? — Я как раз снимаю. Николай смотрел на этих молодых людей из далеких пятидесятых. Многих из них уже давно не было на земле. И страны, в которой они жили, тоже не было на геополитической карте мира. И города Ленинграда тоже не существовало… Они жили совсем другой жизнью. Такой непохожей на ту, которой жил Николай и все, кто его окружал сегодня. Он помнил, конечно, самые последние годы той жизни, самый закат той эпохи. Но все было смутно… Все растворялось в потоке прожитых лет. Ему еще не так давно казалось, что то время уже было сложно воссоздать… Что оно потеряно навсегда… В последние месяцы, изучая жизнь писателя Волкова, ему стало мерещиться, что постепенно, кадр за кадром, слайд за слайдом, та далекая жизнь словно восстает из пепла. Она, как будто давно схороненный и разложившийся труп, снова покрывается мясом, сухожилиями, венами, кровеносными сосудами, кожей, встает из своей поросшей травой могилы и медленно идет в это новое время. Она жаждет напомнить о себе. Она не хочет, чтобы о ней забывали. Она заслуживает, чтобы о ней помнили. В ней тоже была своя глубина, своя неповторимая нежность, своя любовь, своя музыка. Она не состояла только из ужасов ГУЛАГа, сталинских репрессий, послевоенной разрухи или речей и поцелуев Брежнева. Там тоже жили простые живые люди. Со своими печалями и радостями, со своими трагедиями и триумфами. И он был одним из этих людей. И он хотел обо всем вспомнить. Он хотел, чтобы другие тоже это помнили. |