Книга Семь сувениров, страница 31 – Светлана Еремеева

На следующей странице Краснов прочитал: «Кажется, я не ошибся… Да… Я не счастлив… Но мне так легче». Ниже шло следующее: «Она не знает ни о чем. Она была подавлена… Он сам написал ей из колонии, чтобы она во всем полагалась на меня. В конечном итоге, если разобраться, она тоже предала его. Она могла бы не разводиться. Но она это сделала. Теперь мы с ней почти на равных. Я не помог ему. Не просил за него. Не сказал всей правды. Она подала на развод, чтобы устроить свою жизнь. Она – такая же, как я… Я всегда это чувствовал…»

На самой последней странице Николай обнаружил еще кое-что, написанное уже намного позже. Почерк был совсем другим: «Она все же уходит от меня. Все это было лишь иллюзией. Самообманом. Ничего не было. И быть не могло… Я – не я. Я – это он… Я прожил чужую жизнь. Теперь я это знаю точно».

Николай сложил листы и откинулся на спинку стула.

Наступал вечер. Его снова начал пробирать холод. Какой-то болезненный, невыносимый холод. Озноб прошелся по всему телу, напоминая действие разъедающей кислоты. Он никогда раньше не испытывал ничего подобного. Возможно, именно такой холод ощущал Радкевич, когда шел на свое первое преступление. Колючий, липкий, напоминающий прикосновение мокрицы, мороз скользил по коже – от пальцев ног до головы.

Еще усилилось фантомное ощущение запаха сигарет. Запах не мог быть таким острым. Он давно выветрился, разложился, исчез. Но вот его неуловимый спектр возрождался, приобретал форму и вонзался в Николая острыми, не сгибающимися от непрерывных судорог пальцами. Ощущение было невыносимым, очень болезненным.

Его трясло. Все тело буквально съеживалось от медленно нарастающих внутренних ударов. Николай положил листы на стол, встал и побрел на кухню. Он понял, что накануне он даже не зашел туда.

Кухня была просторной, но очень темной, окна были завешены плотными занавесками. Он подошел к ящикам и стал искать бутылку с каким-нибудь спиртным. К его разочарованию, все полки были пусты.

Холод пробирался все глубже. Как показалось Николаю, мороз уже остужал кровь в венах, он чувствовал, что начинал леденеть. Его пробирала дрожь, зуб на зуб не попадал. Вместе с холодом возник необъяснимый, иррациональный страх. Краснов не знал, что делать. Нужно было согреться, во что бы то ни стало. Ему казалось, что еще немного, и он превратится в застывшую статую, упадет и будет лежать здесь, пока кто-нибудь не вспомнит о нем. Точно как Волков…

Он побрел в гостиную. Ему смутно показалось, что там, недалеко от дивана, он разглядел накануне какую-то старую, пыльную бутылку… Он не ошибся. Войдя в гостиную, он действительно тут же увидел рядом с диваном наполовину опорожненную бутылку с портвейном. Вероятнее всего, Волков пил его незадолго до своей смерти.

Несмотря на чувство брезгливости, которое инстинктивно подступало, когда Николай брал в руки эту грязную, запыленную бутылку, понимая, что из нее перед самой смертью пил человек, которого вот уже более двадцати лет не было в живых, Краснов тем не менее поднес горлышко к губам, выдавил пробку, запрокинул голову и сделал глоток.

Он ощутил во рту терпкую, обволакивающую язык, немного обжигающую смесь, она медленно стекла в самое горло и разлилась по гортани. Потом жидкость проникла куда-то в область груди и сердца, затем разлилась по животу. Она распространяла свой жар все ниже. Дошла до пальцев ног.