Книга Семь сувениров, страница 67 – Светлана Еремеева

И вот эти выпавшие объекты тоже соединялись, образуя свою массу, внутри которой они становились субъектами, готовящимися к осуждению нового объекта, выпавшего на голую землю из того или иного облака толпы. Он видел эту массу, это биологическое тесто, он чувствовал его, он ощущал себя то его частью, то вытесненным из него крошечным объектом, на который были нацелены сотни ртов, тысячи глаз, к которому тянулось множество рук. Он был за прозрачным экраном, и каждый палец тянулся, чтобы поставить ему лайк, дизлайк, включить его или отключить. Самостоятельность, свобода казались ему в эти мгновения смешными иллюзиями.

Думая о Радкевиче, Николай вспомнил, как по телевизору несколько лет назад показывали фрагменты видеозаписей из зала суда, где шел процесс по делу маньяка Пичушкина. Вот он был похож на машину для убийства людей. Он был уже человеком нового образца. Он тоже убивал, потому что не мог не убивать. Но что-то было иначе. Что-то буквально программировало его. Если он не совершал убийство, им овладевало ничем не гасимое ощущение опустошения. Это ощущение буквально душило его. Он должен был ставить крестики на нарисованной им доске. И если крестик поставить не получалось, он впадал в отчаяние, искал новую мишень. Он убивал ради самого убийства. Убийство было чем-то вроде заряда, который был жизненно необходим его внутреннему аккумулятору.

Радкевич же был еще человеком того времени. На допросах и на самом суде он вроде бы проявлял эмоции, переживал, даже раскаивался. Он вспоминал убитых им людей. Можно сказать, по-своему жалел их. Даже будучи душегубом, он рассуждал как человек. Хотя и понимал, что не был способен подавить в себе то, что разрушало его. Если бы его не поймали, он бы, несомненно, продолжил.

Николай заметил, что из тетради, которую он только что читал, выпал небольшой листок, похожий на промокашку. Он нагнулся и поднял его с пола. Тут же узнал почерк Волкова. Пригляделся. Там было всего несколько слов: «Оборотень… Девочка из Ташкента… дочь работника министерства… Я или он?» Потом он различил три перечеркнутых слова. Одно было точно именем «Константин». Два других – неразборчиво. Как он ни приглядывался, все было напрасно.

Раздался сигнал смартфона. Николай положил лист в тетрадку и ответил. Звонила его бывшая супруга. Они уезжали с дочерью на юг и должны были вернуться только в середине августа.

— Нина, вы что, вернулись? – встревожился Николай. – Что-то случилось?

— Нет… – ответила она усталым голосом. – Все в порядке. Просто сообщаю, что мы уже приехали.

— С Верой все хорошо? Позовешь ее?

— Она спит. Устала с дороги.

— Тогда я завтра позвоню или приеду. Хорошо?

— Хорошо, Николай. Давай уже завтра договоримся.

Она прервала разговор. На улице накрапывал дождь. Становилось прохладно. Николай выключил лампу и прошел в гостиную. Он сел на диван, включил торшер и опять погрузился в раздумья. Звонок бывшей жены сбил его с мысли. Как бы ни хотелось не вспоминать о расставании, воспоминания о тех болезненных днях лезли в голову, словно прозрачные ядовитые змеи. Он видел ее лицо – равнодушное, неожиданно ставшее чужим.

Они были вместе с самого университета. Он всегда думал, что любил ее, что она любит его, что они никогда не расстанутся. Но перемена произошла. Вдруг. Он и не заметил. Он просто однажды пришел домой, а той Нины, его Нины, которую он так хорошо знал и понимал, там уже не было. Она улетела, растворилась, распалась на микрочастицы. Вместо нее появилась эта чужая женщина, которая только что звонила ему по телефону и говорила металлическим голосом. У нее были другие глаза, другие губы, другие волосы, другое тело – все было другим.