Книга Семь сувениров, страница 73 – Светлана Еремеева

— Да. Я знаю. Я сам на этом вырос.

— Так вот отец не любил всего этого. Вроде бы и писал о нашем поколении, пытался что-то понять в нас, но считал это искусство ущербным. Он говорил, что вся эта музыка вместе с ее текстами – вовсе не протест, а продукт той самой деградации, материализация боли, которую испытывают наркоманы, психически нездоровые люди, даже убийцы, преступники… Более того, что все это искусство – часть общего преступления… Убийства искусства, так сказать… Примерно как у Бодрийяра… Он даже не «не любил», нет, он боялся всего этого. Боялся перемен. Не хотел перемен. Хотел оставаться в том иллюзорном твердом мире, который неизбежно распадался, ибо был вовсе не твердым. По крайней мере, именно тогда. И еще… Отец не мог понять главного. Он не мог понять, что это была и наша боль тоже. Мы были частью этой боли. Мы выросли на ней, мы впитали ее в себя. Если и было совершено это «преступление», то оно было совершено и над нами тоже, и одновременно мы тоже совершали это преступление… Он ненавидел Петра, когда мы еще до брака приходили к нему на Ждановскую. Он как-то очень остро воспринимал все формальное. Петя тогда носил ирокез, кожанку с заклепками, ну и так далее… Отец сказал, что если я свяжусь с Петром, то могу к нему больше не приходить. Ну, я и не приходила. Только когда Петру пришла повестка, я решила позвонить отцу. Я это сделала… Но он отказался помочь. Сказал, что, может, армия его исправит.

Она замолчала. Ей было трудно продолжать.

— А при чем же здесь Уайльд? Какая все же связь? – спросил Николай, чтобы как-то оторвать ее от тяжелых воспоминаний.

— Ну как же… Уайльду тоже никто не верил. Его тоже оговорили. И до сих пор ученые спорят – был он виновен или не был. А главное – в чем виновен? Немалая часть Лондона жила в то время тем, за что Уайльд отправился в тюрьму. Не пойман – не вор…

— Это да… И что же? Вы простили отца?

— Конечно.

— Вы сильный человек.

— Нет. Я просто знаю, что человека нужно принимать полностью – и его злую половину в том числе. Если с одной из половин у тебя конфликт, то общение с человеком вообще бессмысленно.

— И вы думаете, что все люди такие?

— Конечно. И я такая, и вы такой. Все без исключения.

— И убийца, о котором писал ваш отец? И ваш отец, который косвенно отправил Игоря на гибель в Чечню?

— Да.

— Не думаю, что согласен с вами…

— А это бесполезно – пытаться согласиться со мной. Если вы этого сами не видите, не понимаете, не чувствуете, невозможно принять это вопреки своей воле.

— Возможно… – Николай вдруг вспомнил лицо своего отца, когда тот узнал, что мама уходит от него к другому, – страшное серое лицо… – Во всяком случае, я пока не готов принять это. Нет, не готов.

Николай встал и подошел к окну, за которым становилось все жарче. Набережная наполнялась людьми. Казалось, канал Грибоедова вот-вот выйдет из берегов из-за наплыва катеров, лодок и трамвайчиков. Слышались голоса, рычание двигателей, визжащие крики чаек.

— Вы хотели поговорить со мной о вашем дяде, – сказал Николай, обернувшись.

— Да… – Василиса оторвалась от мрачных воспоминаний. Лицо ее стало подвижным, озабоченным, щеки загорелись румянцем. – Да… Он приходил вчера к нам. Пытался упросить меня, чтобы я запретила вам бывать на Ждановской.