Книга Последнее дело майора Чистова, страница 103 – Евгений Водолазкин

Ну да ладно… Несколько раз начинал о Грише рассказывать, а оно не рассказывается. Гриша потому что был сложный. Вот он, Гоша, как известно, не любил брата Гришу. Не любил не просто брата-близнеца, а именно Гришу. За вопросом, что здесь имеется в виду, следует пауза. Как бы это лучше объяснить? Было в Грише что-то подловатое. Нехорошо так говорить о покойнике, но тут уж ничего не попишешь. И не исправишь. Мог в кино ущипнуть исподтишка – Гоша орет на весь зал, мать вцепляется в его руку двумя пальцами, как клешней, и шипит ему в ухо. Гоша не хочет вспоминать эти мелочи – ему кажется, что это и его делает мелким. Но самым отвратительным была даже не подлость, а Гришино телесное сходство с ним. Когда в годы их юности Гриша переспал с Галей, Гоша испытал настоящее омерзение. Это было так, будто его собственное тело без спросу отправилось на поиски приключений, встретило Галю и… В ту самую минуту Галина стала ему так же неприятна, как Григорий, и он решил от них бежать. Гоша рассказывает майору об этих годах уже во второй раз, но теперь он говорит о них как Георгий, а не Григорий. Его самого удивляют два этих взгляда на него, причем первый из них отражал чужое мнение. Взгляд изнутри – и взгляд снаружи, и неизвестно, какой правильный. Значит, так. Георгий уехал к бабушке Евдокии в Туапсе. Там он почувствовал себя лучше. Не в смысле этой конкретной ссоры, а вообще – лучше. Наконец-то он остался один. Кажется, это и было его мечтой. Бабушка в счет не шла. Они существовали в разных измерениях, и она ему не докучала. По воскресеньям ходила в церковь. Попробовала было взять его с собой, но он отказался, и она больше об этом не заговаривала. Была счастлива, что внук приехал, и ни в чем не ограничивала его свободу. В один из дней он сам пошел в церковь. Вернулся растерянный и злой. Евдокия не посмела у него что-либо спрашивать, но спросила у священника, не приходил ли к нему ее внук. Тот ответил, что приходил. Потом священника куда-то позвали, и Евдокия его терпеливо ждала. Снимала наплывы воска со свечей, бросала их в деревянную коробку. Вернувшись, священник вспомнил о ее вопросе: – Да, приходил. Сказал, что хочет креститься. Я ему: хорошо, учи на память «Символ веры». Он стоит, не уходит. Не знаю, говорит, верю ли я в Бога. Привет от старых штиблет! Так чего ты тогда хочешь креститься? – спрашиваю. Не знаю, отвечает. Улыбается. Отлично, говорю. Когда будешь знать, тогда и приходи. – Пришел? – спросила Евдокия, чувствуя, что глупеет на глазах. – Нет, конечно. Друзей в Туапсе Гоша не завел и никуда не ходил. Сидел в своей комнате и наслаждался одиночеством. Думал: почему он сблизился с Галей? Ответа не было. Он лишь смутно догадывался, что это как-то связано со смертью Дениса. Точнее, смертью как таковой. Она произвела на него глубокое впечатление. Дениса он особенно не знал, но его потрясли похороны. Покойник лежал в убранном цветами гробу, ничем не отличаясь от того школьника, которого он еще на днях видел на переменах. Казалось, сейчас встанет и пойдет. Но он не встал. Гоша потом думал о нем всё время – о том, что они с Денисом слышали друг от друга только «привет» и что Денис теперь не услышит даже этого. И не узнает ни одной новости. Никакой.

И никогда. Вспоминал каждый эпизод того трагического и прекрасного шествия, запах срезанных цветов и аромат ладана, дымящегося в кадиле священника. Другим потрясением Гоши стала на похоронах сама Галя. Она стояла неподвижно. В отличие от матери, на ней не было черного платка. Гоша (дело невероятное!) после похорон подошел к Гале и положил ей руку на плечо. Это было его естественным движением, потому что он видел не только ее горе, но и созвучное ему одиночество. Он почувствовал идущую по телу теплую волну. Галя не плакала и ничего не говорила, но едва заметно прижалась к нему, и это прикосновение было для него не просто волной, а (он мысленно подбирал слова) цунами. Далее нарисовался Григорий – и началась эта странная дружба втроем. Почти каждый день Гоша провожал Галю на кладбище. Иногда они встречались там с ее матерью. Редко: Галя старалась выбирать время, когда не было никого. Могила Дениса находилась в новой части кладбища, где еще не было деревьев. Собственно, это была не могила, а холмик, поскольку примерно год нужно было ждать усадки земли. Вот ведь как, думал Гоша: Денис ходил в театральный кружок, занимался футболом, а теперь ждет усадки в этом голом месте. Деревья когда еще вырастут! Что выросло – трава и цветы. Желтую глину, извлеченную из недр, присыпали черноземом, и Галя посадила там колокольчики. Ее матери виделось что-то более солидное, но Галя сказала, что будут колокольчики. Мать с ней не спорила – не только сейчас: вообще перестала спорить. Колокольчики и в самом деле очень соответствовали Денису. Задумчивая легкость, цвет небес. Гошу успокаивало их качание. В этом движении, лишенном воли, ему виделось что-то вечное. Так показывают могилы в кино: покойного представляют разные там растения на тонких стеблях – его как бы уполномоченные. Качаются, дают понять, что даже там существует своя жизнь и свое движение, просто это другое движение и другая жизнь – в полном согласии с природой. – Человек – он мечется, ищет что-то, чего-то добивается, – майор удачно показывает это руками, – а можно, оказывается, по-другому – внимая дождю и ветру. Под тихий звон колокольчиков. Гоша внимательно следит за жестикуляцией майора. Говорит: – И всё равно… Всё равно. Это не объясняет того, куда деваются многие вещи. Куда из моей памяти уходит число пи? Или, скажем, радость игры в футбол? Вот вы, майор, порой упоминаете о первенстве скелетов на Петроградской стороне. Допустим. Скелетам тоже хочется размяться. И вот они играют. Нога капитана команды А. касается мяча. Мяч летит над футбольным полем, траектория его замысловата, но он влетает в ворота команды Б. Медленно влетает, как в видеоповторе. Пересекает линию ворот… – Так же замедленно за мячом летит вратарь, – майор прищуривается, словно следя за мячом. – Может показаться, что он прыгнул поздно, но это не так. Кончиками пальцев он все-таки выбивает мяч из ворот. – Значит, нет гола? – Вполне возможно. – Или гол? – Как вам будет угодно. – Но ведь мяч пересекал линию? – Пересекал, – улыбается майор, – это несовершенный вид. Может быть, в итоге и не пересек. Эта линия ворот – она, видите ли, такая странная, где-то даже нездешняя.