Книга Последнее дело майора Чистова, страница 100 – Евгений Водолазкин

Она взяла один из разложенных листков и пробежала его глазами. Набрав какой-то номер в телефоне, назвала реквизиты и попросила проверить регистрацию. Костя и Сережа быстро собрали разложенные бумаги и спросили: – Вы нам не доверяете? Куда вы звонили? – Куда? – Галина задумчиво сложила листок вдвое и посмотрела на взволнованную пару. – В полицию, конечно. Вы предлагаете открыть на имя моей бабушки черт знает что, чтобы она потом отвечала за ваши художества… – Галя, – сказала Бабик, – ну, нельзя так с людьми! Они ведь хотят как лучше. Знают, что я интересуюсь вопросами собственности. – Мы знаем вашу бабушку как крупного специалиста в «Монополии» и эксперта по недвижимости. Но если вы нам не доверяете… – Крупный специалист, – перебила Галина. – Живет в этой развалюхе… – Во вчерашней игре я купила яхту… – тихо возразила Бабик. – Если нам не доверяют, то мы уходим, – сообщил Костя. Выхватив из рук Галины листок, он направился к двери. – Стыдно, товарищи, – произнес, уходя, Сережа. – Мы желали вам только добра. – Ты слышишь, Галя? – В глазах Бабика стояли слезы. – Пожелай и ты им чего-нибудь. – Желаю вам, – Галина на мгновение задумалась, – мягкой посадки. Мягкой и скорейшей посадки. Когда они убрались, Бабик спросила, зачем Галина звонила в полицию. Галина поцеловала ее в лоб и сказала, что не звонила. Ей и в голову не приходило туда звонить. В письмах к Денису Бабик беззаветно описывала всё происходящее, хотя ощущение низкого старта с каждым днем становилось всё явственней. Через несколько месяцев она умерла. Это произошло, как и следовало ожидать, во время игры в «Монополию». Руки ее лежали на столе. На одной покоилась голова, другая тянулась за кубиками. О том, что бабушка не увидела своего последнего результата, внучка сожалеет: там выпало шесть-шесть. Вид издали: деревенский дом. Деревенский и деревянный. Два окна, в каждом – по лампе. Луч света выхватывает из сумрака два лица: дед и бабка, сельские учителя. Проверяют тетради или, там, пишут конспекты завтрашних уроков. Нет, лучше по-другому: в окнах – Деда и Бабик. Так их называли в семье. Бабика придумал Денис. Такое имя поначалу раздражало мать, но потом она распробовала его – и приняла. Каждое лето Галина с братом Денисом проводили там. Соседи смеялись: все едут отдыхать в Сочи, а вы, понимаешь, оттуда – к нам. А мы оттуда – к вам, подтверждали дети. На всё лето. Потому что в Суздальском районе прохладно, а мы в городе Сочи устали от жары. Тоже смеялись. Все в те дни смеялись. Ехали мы однажды в электричке из Москвы во Владимир, пили шампанское, закусывали шпротами, и это было смешно. Раздавались взрывы хохота. Шпроты и шампанское – ну, не смешно ли? Конечно, смешно! Мало-помалу стал смеяться весь вагон. Тут дело было даже не в шпротах и шампанском: кто-то сказал, что всем смешинка в рот попала. Ну, со шпротами и шампанским оно ведь иначе и не бывает. Короче говоря, досмеивались в автобусе Владимир – Суздаль. А подошли к дедовскому дому – там у ворот ржавый экскаватор. Между прочим, много лет стоит. Тоже вроде как смешно. В ковше – земля. Копнуть успел, ну а высыпать – нет. Может быть, некуда было. А может – просто не хватило лошадиных сил: слишком стар, слишком ржав.

Всё было похоже на внезапную смерть – как у деда. Поправлял человек забор, потом вскапывал огород. Вскопав, пил чай с лимоном. А потом вдруг взял, да и умер. А Бабик вспоминала, что они с дедом всегда боялись смерти одного из них, хотя об этом никогда не говорили. Просто отношения их были трепетными. Так влюбленные ждут на остановке прихода автобуса, каждый – своего, и понимают, что вскоре уже нужно ехать, но надеются втайне, что автобусы задержатся. И вот приходит чей-то автобус, и один из них уезжает. А оставшийся стоит на ветру под дождем, и крыша остановки, ясное дело, ни от чего не спасает, и вот до чего же ему, оставшемуся, одиноко! Такой остановкой стал для стариков суздальский дом. Здесь жили Деда и Бабик, гласит мемориальная доска. Охраняется государством. Ничего доска не гласит, поскольку ее нет. И ничто не охраняется. Двенадцать лет не могут забрать даже ржавый экскаватор. Бывший экскаватор – на что нам намекает скорбная частичка экс-. Резвился себе какой-нибудь новенький каватор, да укатали, понимаешь, Сивку крутые горки… Я поделился моей находкой с Прохладой, но он только посмеялся: скажите, мол, еще, что экстаз – это таз, который вышел из употребления. Как спросил бы Иван Иваныч: это – смешно? Как бы то ни было, экскаватор находился не на месте. Конечно, можно было куда-нибудь написать, кому-нибудь пожаловаться, и экскаватор уж как-нибудь бы эвакуировали. На какое-нибудь, скажем, кладбище – для машин или даже для человеков. Писать, однако, никому не приходит в голову. Мне кажется, хозяевам дома в каком-то смысле льстило, что у их ворот стоит такой огромный, пусть и ржавый, механизм. В ковше выросли разные неприхотливые растения. Ничего особенного – мелкие синие цветочки без названия. Они украшают и ковш, и всю прилегающую территорию. Присутствие экскаватора некоторым образом свидетельствует о лучших временах, когда здесь что-то копали, а значит, строили планы на будущее. Когда здесь жилось по-другому и копалось по-другому. Приезжали родители, и вечером можно было всей семьей играть в «Монополию». Или читать вслух. Например, Лескова. Или Бунина. А потом этот небольшой хрупкий мир начинает разрушаться. В кино это обычно передается так: все сидят за столом, поют какую-то длинную красивую песню. Может быть, даже грузинскую. И вот сидят они, значит, как у Пиросмани, за длинным столом и поют. И время от времени кто-то исчезает. Где только что сидел человек – пустота. Был – и нет. И место его не занимают, потому что оно было предназначено только для него. Сначала исчез, как сказано, Деда. Потом – брат Денис. За ним – родители. Они остались живы, но развелись и с тех пор как бы исчезли. Потому что, когда расходятся люди, предполагавшие жить друг с другом до самой смерти, они тоже в каком-то смысле умирают. Вырезают из памяти десятилетия совместной жизни, поскольку вспоминать о них теперь не получается. Галина в Суздале бывала редко и в качестве игрока потеряла свое значение. По крайней мере, на постоянной основе. Единственным полноценным игроком оставалась Бабик. Это ко многому обязывало. Нужно было знать все монопольные присказки. Один-один: ваш ход, господин. Два-два: колем дрова.