Книга Заживо погребенный. Отель «Гранд Вавилон», страница 47 – Арнольд Беннет

Тут было о чем призадуматься, и крепко призадуматься.

Слезы

— Генри, – крикнула она наутро, когда он уже исчезал на лестнице. – Ты чего это там делаешь?

Она вела себя как ни в чем не бывало. Она была из тех женщин, которые придерживаются той мудрой политики, что лучше оставлять мужей в покое, как бы они вас ни выводили из терпения. Но у нее, во-первых, тоже были нервы; она тоже была человек. Четыре дня целиком Генри был уж чересчур таинственный!

Он остановился, свесился через перила и странным, сдавленным голосом сказал:

— Поднимись, увидишь.

Рано или поздно она должна была увидеть. Рано или поздно положение, раз уж напряглось, обречено было все больше напрягаться и не могло не разрешиться взрывом. А в таком случае – чем скорей, тем лучше. И он решился.

Она поднялась и увидела.

Еще в начале лестницы она стала принюхиваться, фыркать, а когда он повернул для нее ручку чердачной двери, она вскрикнула:

— Как тут краской пахнет! Мне и вчера уж показалось…

Будь у нее более гибкий ум, она могла бы вскрикнуть:

— Как тут шедевром пахнет!

Но гибкость ее ума была совсем иного рода.

— Ты что ли стульчик из ванной разрисовываешь?.. Ой!

Это восклицание у нее вырвалось, когда, войдя на чердак, она увидела испод картины, помещенной Прайамом на упомянутом стульчике, который он стянул из ванной накануне. Элис отошла к окну, откуда хорошо была видна картина. Она сияла и переливалась в свете утра. Она была прекрасна; вполне под стать множеству картин той же кисти, распределенных по европейским галереям. Она обладала тем бесценным свойством – благородной сдержанности и сияния вместе – какое отличало все работы Фарла. Она озаряла, она преображала весь чердак; тысячи студентов и любителей от Санкт-Петербурга и до Сан-Франциско, снявши шляпы, холодея от восторга, повалили бы сюда, прознай они, что здесь таится, и если б их сюда пустили. Прайам и сам был доволен; он был в восторге; он волновался. И он стоял перед картиной, переводя глаза с нее на Элис, как молодая мать, когда золовка пришла полюбоваться на младенца. Что же до Элис, та не произнесла ни слова. Перво-наперво до нее дошло, что у мужа хватало совести тайком от нее, тишком чем-то таким заниматься; потом до нее дошла сама картина.

— И это ты сам сделал? – спросила она неловко.

— Да, – он подтвердил со всей беспечностью, на какую только был способен. – Ну, как тебе? – а про себя подумал: «Теперь она увидит, что я не сумасшедший. Теперь ее проймет».

— Ну, красиво, конечно, – сказала она великодушно, без малейшего, однако, убеждения. – И что же это у тебя? Мост Патни, да?

— Да, – сказал он.

— Так я и подумала. Мне сразу показалось. Ой, а я и не знала, что ты умеешь рисовать. Да, красиво – для любителя.

Она сказала это твердо, но вместе с тем вкрадчиво, и посмотрела прямо ему в глаза. Так она, со свойственным ей тактом, давала ему понять, что не приняла всерьез то, что он вчера молол. Он опустил глаза, но не она.

— Нет-нет-нет! – вскинулся он, когда она сделала шаг в сторону картины. – Не подходи! Ты как раз правильно стоишь.

— Ох! Ну раз ты не хочешь, чтоб я подошла поближе… – Она ему потакала, она его ублажала. – Как жалко, что ты на мосту омнибуса не нарисовал!

— Да вот же он. Смотри, – он показал.

— Ах, ну да! Да, я вижу. Только знаешь, это больше похоже на фургон Картера Патерсена, чем на омнибус. Если б ты буковки нарисовал: «Авангард», или «Юнион Джек» – тогда бы сразу понятно было. Нет, очень красиво, правда. Это ты, наверно, научился рисовать от своего… – она осеклась. – А что это там сзади за такая красная полосочка?