Книга Заживо погребенный. Отель «Гранд Вавилон», страница 66 – Арнольд Беннет

— Не знаю, – сказал Прайам. Что было новой ложью.

— Вы – Прайам Фарл? – не отставал мистер Оксфорд.

— Ну, если вам так угодно, – свирепо рыкнул Прайам, – да, да. И теперь вы знаете.

Мистер Оксфорд отпустил свою улыбку. Он невероятно долго ее удерживал. Он отпустил ее, и глубоко, с облегчением, вздохнул. Он бежал на коньках по тончайшему льду, обегая грозные полыньи, и вот достиг безопасного берега, и только сейчас начал понимать, какой опасности бросал он вызов. Он совершенно был уверен, что разбирается в картинах. Но когда ты говоришь, что совершенно уверен, особенно, когда говоришь с вызовом, с нажимом, за этим всегда кроется: «Не совсем уверен». Так было и с мистером Оксфордом. И впрямь, – исходя из существования всего-навсего какой-то там картины, доказывать, что кошмарнейшим образом успешно обморочили самую поразительную нацию на свете, – да тут не просто неосторожность нужна со стороны доказывающего.

— Но я не хочу, чтоб это дальше шло, – так же свирепо шепнул Прайам, – и хватит об этом.

— Естественно, – сказал мистер Оксфорд, но тону его не доставало убежденности.

— Это одного меня касается, – сказал Прайам.

— Естественно, – повторил мистер Оксфорд, – по крайней мере, должно бы вас одного касаться. И стоит ли говорить, что уж кто-кто, а я никогда бы не стал соваться, но…

— Прошу вас вспомнить, – перебил Прайам, – что вы эту картину купили сегодня утром просто в качестве картины, за ее достоинства. Вас никто не уполномочил связывать с нею мое имя, и я должен вас просить оставить имя мое в покое.

— Безусловно, – согласился мистер Оксфорд. – Я купил ее в качестве шедевра и вполне доволен своим приобретением. Подпись мне не нужна.

— Я последние двадцать лет не подписывал своих картин, – сказал Прайам.

— Прошу меня извинить, – возразил мистер Оксфорд, – но каждый квадратный сантиметр каждой вашей картины подписан, очень даже подписан. Вы кистью не можете холста коснуться, и чтоб его не подписать. Только величайшим художникам дается свыше право не ставить буковок в углу картин, чтобы потом их не присвоил какой-нибудь другой художник. По мне, так все ваши картины подписаны. Но кое-кому требуются иные доказательства, кроме точного знания и тонкого вкуса, и вот тут-то могут возникнуть неприятности.

— Неприятности? – отозвался Прайам в остром приступе тоски.

— Да, – подтвердил мистер Оксфорд. – Мой долг – поставить вас в известность, а вы уж постарайтесь понять сложившееся положение. – Он вдруг стал важен и серьезен, всем своим видом показывая, что дошел до самой сути. – Тут приходит ко мне недавно человек один, так, мелкий торгаш, предлагает картину, и я сразу узнаю: картина ваша. Я ее купил.

— И сколько вы за нее заплатили? – прошипел Прайам.

Помолчав, мистер Оксфорд ответил:

— Что ж, не возражаю, назову вам цифру. Я за нее заплатил пятьдесят фунтов.

— Да ну? – вскричал Прайам, смекнув, что некое лицо, или лица нажили на его работе четыреста процентов. – И кто же этот тип?

— А-а, да так, мелкий торгаш. Никто. Еврей, конечно, – мистер Оксфорд произнес это «еврей» с неподражаемой иронией. Прайам прикинул, что, будучи евреем, тот торговец, по-видимому, не его рамочник, ибо тот – чистокровный йоркширец из Ревенсторпа. Мистер Оксфорд продолжал: – Я продал ту картину и удостоверил, что это Прайам Фарл.