Книга Нежный призрак, страница 82 – Марина Серова

— А в чем он был виноват?

— В том, что мы втроем в одной комнате, где тесно, а он, как царь, один в своей живет.

— И за это вы его возненавидели…

— Да нет же, господи, – растревожился Соломон. – Ты меня не слушаешь. Мы не ненавидели, а объявили войну. Разные же понятия. Мы были детьми. Маленькими такими дурачками. Злыми, глупыми.

— А, – поняла я. – Мелкими идеалистами, скажем так.

— Просто детьми, – поправил Соломон. – И вот, значит, мы ему мстили. Когда он уходил из дома, то всегда запирал свою комнату, поэтому в его отсутствие мы с братом там сделать ничего не могли.

— А если бы могли, то как бы напакостили?

— Брат разработал план. Хотел подпилить ножки кровати и зачем-то насыпать в наволочку соль. Он был идейным вдохновителем, а я – его руками. Но доступ в комнату был ограничен, поэтому решено было освоить другие территории, где было проще развернуться и воплотить хитрый умысел. На кухне рядом с плитой стоял мешок с картошкой. У нас была своя, мы ничего из этого мешка не брали. Но, когда все внутри кипит от негодования, ты готов на все. И мы стали ее потихоньку забирать из мешка и подкладывать в нашу коробку. День за днем. До этого наша коробка с картошкой почти всегда была пустой. Мама тоже держала ее на кухне, только под столом. Вот мы туда и навалили до краев. Думали, что сосед ничего не заметит, потому что наша полная коробка картошки – не его дело.

— А как зовут вашего брата? – спросила я.

— А я разве не сказал?

— Нет, не сказали.

— Отто. Он младше меня на четыре года.

Меня так и подмывало спросить про инвалидность Отто Копенберга. Если Соломон упомянет этот факт, то я на правильном пути.

— Брат родился инвалидом, – словно угадал мои мысли Соломон. – Так что в нашей банде было четкое разделение труда: он обмозговывает, а я работаю руками.

Ну вот и прозвучало. Соломон вспомнил брата. Родного брата, тело которого нашел случайный прохожий. Про человека, который в этот момент лежал в одном из тарасовских моргов. Про Отто Копенберга, инвалида, который непонятно как оказался одет в куртку человека, чьи следы теряются в поселке Беглое. Соломон не мог знать о том, что его брат мертв – иначе вел бы себя по-другому, не стал бы приглашать меня за стол и угощать шашлыком. Соломон не знал, что у него нет брата. Да и Раиса, если бы Соломон был в курсе, наверняка не оставила бы его одного.

— Вы круто подставили маму, я угадала?

— Все было гораздо интереснее. Сосед вернулся домой и застукал нас на месте преступления, но при этом повел себя очень странно. Даже слово «странно» не подходит. Мы испугались, поэтому слово «страшно» будет в самый раз. Сосед не стал забирать свою картошку обратно, он поступил по-другому. Вытащил коробку из-под стола на середину кухни, сел на табуретку, закурил и спрашивает: «Ваших рук дело?» Помню, что я испугался, а Отто стоял как вкопанный. И ни слова. «Можете не отвечать, я все видел, – продолжает сосед. – Но хочу, чтобы вы сами признали свою вину. Я жду». Помню, что очень сильно дрожали коленки. Действительно было очень страшно. Брат молчит, но молчание какое-то свирепое. Я не видел, но ощущал. Сосед на нас посмотрел и говорит: «Не признаетесь? Хорошо. Тогда я объясню. Это кража, и вы – самые настоящие воры. За такое судят и сажают в тюрьму». Ой, блин… Я почти рыдаю, меня трясет, а брат к тому же еще и сопеть стал. «Ладно, – говорит сосед, – я не стану вызывать милицию. Но вы теперь передо мной в долгу. Вы должны мне за то, что я никому не расскажу о том, что вы сделали. Вы исполните одно мое желание». Молчим, уже все на свете прокляли. А сосед вдруг наклоняется к нам и шепчет: «Я скажу вашей маме, что сам решил с ней поделиться картошкой, но вы меня не выдавайте. Обещайте молчать. Это и есть мое желание». Помню, я чуть на месте не разревелся, а брат как стоял, так и остался стоять на месте, даже о стенку не опирался, но я-то знал, что он подолгу стоять не может. Сосед такой: «Ну? Что молчите? Как картошку тырить, так смелые, а как отвечать за содеянное, так сразу маленькие мальчики?» Тогда Отто впервые открыл рот и сказал: «Нет, мы не мальчики. Мы согласны». Прикинь, Тань? «Мы, – говорит, – не мальчики». А самому восемь лет.