Книга И ад следовал за ним. 1914, страница 3 – Ник Савельев

Духонин медленно опустился в кресло. Взял папку, полистал, выгибая бровь. Закрыл. Положил перед собой.

— Вы в своём уме, Иван Дмитриевич? Аргентинский паспорт, две тонны динамита, надкалиберные мины, миномёт. Что за чёртов миномёт?

— Усовершенствованная система Гобято, я докладывал, господин полковник.

Духонин отвернулся, подошёл к окну, резко отдёрнул штору. Свет залил кабинет, высветил каждую морщину на его лице. Пыль, взметнулась и закружилась в солнечномсвете.

Он стоял спиной к Ивлеву, смотрел на улицу. Плечи напряжены, руки сжаты за спиной. Он долго молчал, затем медленно прошёл к столу, сел. Взял из портсигара папиросу, достал спички, закурил. Рука чуть заметно дрожала. Он глубоко затянулся, выпустил дым. Сквозь дым посмотрел на Ивлева долгим, изучающим взглядом – так, словно проверял, насколько тот безумен.

Ивлев стоял неподвижно.

Духонин докурил папиросу, затушил о край пепельницы. Встал, прошелся вдоль стола, тронул пальцем корешок папки.

— Да садитесь вы, Иван Дмитриевич, – в голосе Духонина проскользнула усталость. – Теперь я прошу.

Ивлев помедлил, опустился на край стула. Спина прямая, руки на коленях. Духонин смотрел на него и видел, что отговаривать его бесполезно. Можно только приказать. Последняя командировка в Боснию оставила на Ивлеве какой-то след. Что там произошло, никто толком не знал. В душу к Ивлеву никто не лез, а он отмалчивался. Если приказать, он уйдет и сделает сам, без санкции, без приказа, без помощи. И тогда уже ничего не исправить.

— Вы знаете, чем пахнет такой план? – Духонин заложил руки за спину, прошелся к карте, отдернул шторку. Австро-Венгрия пестрела цветами, как лоскутное одеяло. – Когда вас возьмут – а в Вене работают лучшие профессионалы, не забывайте – не если, а когда вас возьмут, вы заговорите. Я верю в вашу стойкость, но пыточные камеры ломали и не таких. Вы заговорите, и тогда у нас будет война. И мы будем агрессором. Европа нас не простит. Государь не простит. Вы понимаете это?

— Война будет в любом случае, – Ивлев повторил это так спокойно, словно речь шла о погоде. – А что касается контрразведки... Вы сами знаете их специфику. Вена, Прага, Будапешт – три разных полицейских управления, которые друг с другом не разговаривают. Пока они сведут концы с концами, пока за дело возьмётся Эвиденцбюро, пока они вычислят, что действует один человек, пройдет время. А меня через месяц уже не будет в Европе.

Тишина в кабинете сделалась плотной, почти осязаемой. Солнечный луч добрался до портрета Государя, высветил аксельбант, вензель, холодные глаза. Духонин подошел к столу, сел напротив Ивлева. Сцепил пальцы замком, положил на папку. Долго смотрел на подчиненного. Потом сказал негромко:

— У вас нет семьи. В этом проблема. Вы просто не понимаете, что предлагаете сделать. Вы подумали о них? О людях? – Духонин мотнул подбородком в сторону окна.

Ивлев дрогнул впервые за весь разговор. Совсем чуть-чуть, но Духонин заметил.

— Подумал. Поэтому и предлагаю свой план. Если будет война, они, – Ивлев повторил движение Духонина, – пойдут в солдаты. И миллионы погибнут. А потом уже будет всё равно, кто кого объявит агрессором. У нас есть шанс решить всё сейчас.

Духонин закрыл глаза. Посидел так с минуту. Потом открыл глаза, снял пенсне, протер его платком.