Книга И ад следовал за ним. 1914, страница 38 – Ник Савельев

Минуту спустя грохнуло снова. Второй взрыв был громче, что-то стеклянное посыпалось, звякнуло. Наверное, выбило окна в доме.

А потом наступила тишина. Не та, что после пулемёта. Эта была ломкой, неровной. В ней слышался плач ребёнка, встревоженный голоса, скрип несмазанной двери. Перейра замер на секунду, прислушался. Затем закурил. Пальцы ещё дрожали, и он сломал две спички, прежде чем третья зажглась. Глубоко затянулся.

Он пошёл в сторону, где, как он помнил по вчерашней прогулке, была трамвайная остановка. Она называлась «Крженова». Ему не нужен был этот трамвай. Ему надо было пересечь широкую мощеную Бенешева и выйти к вокзалу. Триста метров.

Каменный мешок Брно выпускал свою жертву. Перейра чувствовал, как последний двор остаётся за спиной, как улица становится шире, а небо – выше. Поезд на Вену через пятнадцать минут, обычный пассажирский, время в пути три часа. Полиция ещё не отреагировала. В Бржецлаве будет стоянка – смена локомотивной бригады, проверка документов у пассажиров. Проверки он не боялся, у него был почти настоящий паспорт на имя Антона Лайтнера, немца из вены, а приметы арендатора с Новобранской разошлют не раньше чем к вечеру.

Он остановился, вынул сигарету изо рта, посмотрел на дым, который тянулся вверх, таял в утреннем воздухе. Посмотрел вокруг, нашёл урну и бросил в неё окурок. Потом пошёл дальше по улице.

Он знал только – у него получилось, и он смог выбраться. И это было больше, чем он рассчитывал.

Полицейское управление не было готово к такому. Не был готов никто – ни комиссар, ни жандармский лейтенант, ни писарь Ржегак, который всё ещё сидел под столом в канцелярии и не мог заставить себя вылезти. Не было готово и само Брно, сонный провинциальный город, где самое страшное, что случалось за последние годы, это драка между студентами и немецкими резервистами в Жабовржесках.

Первые минуты после того, как пулемёт замолчал, были потрачены полицейскими на бесполезную суету. Тот, кто мог бы отдавать приказы, лежал на втором этаже с пулей в животе.

Жандармы действовали чётко. Те, что были снаружи, сразу прижались к стенам и открыли огонь по окнам мастерской, откуда только что стрелял пулемёт. Лейтенант, командовавший ими, послал восемь человек к дому, откуда бил пулемет – четверых к правому подъезду, четверых к левому. Остальные вели огонь на подавление, не давая высунуться тому, кто мог там остаться. Карабины били сухо и часто. Стекла сыпались на мостовую, штукатурка с фасада летела белой пылью.

— Прекратить! – крикнул лейтенант, когда понял, что сверху больше не стреляют.

Четверо жандармов выбили дверь и влетели в правый подъезд. Тяжёлые ботинки грохотали по полу. Четверо зашли в левый. Первая мина взорвалась в левом подъезде на уровне пола.

Лейтенант стоял на улице, у стены. Он не услышал взрыва, только удар по грудной клетке, резкий, как пинок. Из дверного проёма левого подъезда хлестнуло облако – белое, плотное, словно живое. Вместе с ним – шрапнель. Что-то ударило в стену в метре от головы лейтенанта, выбив искры. Что-то разорвало плечо жандарму, который стоял справа. Тот охнул, схватился за руку, но не упал.

Лейтенант посмотрел на левый подъезд. Двери не было. Части стены не было. Изнутри валил дым. Оттуда никто не вышел. Он перевёл взгляд на правый подъезд. Дверь была цела. Тишина. В голове у лейтенанта медленно, словно мельничные жернова, крутилась мысль, которую он не мог перевести в слова. Горло пересохло и он не смог выдавить из себя ни звука, только глухое мычание. Прошло несколько секунд. Может, десять. Может, тридцать.