Книга И ад следовал за ним. 1914, страница 36 – Ник Савельев

Двор, в который выходило окно, был мощёным. Кое-где в стыках между булыжниками застоялась вода после вчерашнего дождя – маленькие тёмные лужицы, в которых отражалось небо. Перейра знал этот двор. Он был здесь, когда прокладывал маршрут отхода. Тогда, в середине дня, двор выглядел иначе – солнечный свет заливал его почти до самого низа, и в окнах напротив горели блики. Теперь, в свете раннего утра, он был серым и холодным. Перейра узнавал каждую деталь – выступающий угол дома слева, где штукатурка обвалилась целым пластом, открывая красный кирпич, дверь подъезда в дальнем конце, крашенную тёмно-зелёной краской, которая облупилась и пошла пузырями, решётку на окне второго этажа – чугунную, с завитками.

Арка была в правом углу. Низкая, широкая, прорезанная в толще здания. От входа в арку до выхода из неё – двенадцать шагов. За аркой – ещё один двор, потом сквозной подъезд дома с зелёными ставнями, потом маленький переулок, потом ещё один проход, и только тогда – улица Йозефова. Четыре перехода. Он запомнил их тогда, пока ходил туда и обратно, пока не запомнил каждую трещину в стене, каждую дверь, которая может быть заперта, каждый поворот, где можно ошибиться.

Он оперся на подоконник, открыл окно, и смотрел на двор. Сердце всё ещё колотилось – часто, тяжело, отдаваясь в висках. Он не думал о тех людях в зале заседаний. Он запретил себе думать о них ещё там, когда нажимал на гашетку. Если начать думать – можно замереть, можно застрять в этой каморке, можно не успеть.

Он посмотрел на свои руки. Пальцы слегка дрожали – мелкая, почти незаметная дрожь. Он сжал их в кулаки, потом разжал. Кровь прилила к ладоням, стало тепло. Он схватился за край подоконника, проверяя хватку.

Потом он свесил ноги. Сначала одну, потом вторую. Повис на руках, чувствуя, как растягиваются плечи, как ремень сумки врезается в шею. Земля была далеко – метра три, не меньше. Справа рядом с окном была водосточная труба. Достаточно прочная, чтобы выдержать его, он это знал. Он отпустил правую руку, схватился за трубу и начал быстро спускаться вниз.

Спрыгнув на брусчатку, он поднял голову. Окно мастерской было наверху, тёмное, с разбитыми стёклами. Всё ещё доносились выстрелы – но теперь они были глухими, приглушёнными расстоянием и стенами.

Он пошёл к арке. Он шёл быстрым шагом. Каблуки стучали по камням. Звук отдавался от стен двора, и Перейре казалось, что этот стук слышен на Новобранской, что жандармы сейчас услышат и поймут, где он.

Он прошёл мимо двери подъезда, крашенной тёмно-зелёной краской, шагнул в арку. Стены были кирпичными, голыми, без штукатурки. Кирпичи – старые, тёмно-красные, почти коричневые, с выщербленными краями. Кое-где из кладки торчали железные скобы – наверное, когда-то здесь крепились ворота или фонари. Скобы были ржавыми, с налипшей на них вековой пылью.

Следующий двор был теснее первого. Дома здесь стояли так близко, что, когда Перейра поднял голову, он увидел только узкую полоску неба – может быть, метр, не больше. Из-за этого внизу царил постоянный полумрак, даже в такое утро, когда солнце уже поднялось. Стены домов были почти голыми – окна только на третьем этаже, маленькие, похожие на бойницы, и те зарешечены чугунными решётками.

Мостовая здесь была такой же, как и в первом дворе, но камни были мельче и уложены неровно. Кое-где булыжники просели, и в этих выбоинах стояла вода – не маленькие лужицы, а целые чёрные зеркала, в которых отражались стены и полоска неба наверху. Перейра обходил их, глядя под ноги, три дня назад наступил в одну из таких луж по щиколотку и запомнил это место.