Книга Дело о золотой мушке, страница 105 – Эдмунд Криспин

— И тем не менее, думаю, нам пора уходить, – сказал знаменитый актер. – Первый акт я посмотрю ради Роберта, а второй и третий – ради вас. Ни пуха!

В зале уже зажглись огни рампы, обволакивая нижнюю часть занавеса приглушенным белым светом. После ухода знаменитого актера Фен со словами «А помнишь, как ты столкнул в озеро Камбера из младшего четвертого класса^[194]?» присоединился к Найджелу и сэру Ричарду. Оглядываясь по сторонам, Найджел заметил инспектора в штатском, а с ним двух дюжих молодцов, сидевших несколько поодаль. Шейла Макгоу устроилась в самом конце зала: через два ряда от нее расположился Николас со своей блондинкой; Роберт с приближенными занял места в первом ряду. За сценой из своих гримерных потянулись те, кому предстояло начинать спектакль. Помощник режиссера взял в руки текст пьесы. Джейн профессиональным взглядом окинула декорации и скомандовала: «Свет!» С электрического пульта последовала серия щелчков, вспыхнули прожектора, софиты и реечные светильники, заливая светом сцену. Актеры заняли свои места. «Свет в зале!» Зал погрузился в темноту. Двери перегородили против безбилетников, любителей опаздывать и прочих неприятностей. Клайва внезапно охватило чувство, будто что-то не так. Он сбежал со сцены, схватил газету и, вернувшись на свое место, раскрыл ее с заинтересованным видом. «Занавес!» Под рукой Джейн щелкнула кнопка, и занавес с мягким, вкрадчивым шипением поднялся, знаменуя премьеру «Метромании».

С первых же секунд стало ясно, что это успех. Найджел, чье шотландское происхождение диктовало ему осторожность в суждениях, побаивался, что вступление окажется слишком длинным для пьесы, однако его опасения оказались напрасными. От Роберта публика ожидала великих свершений и именно их и получила в прямом смысле этого слова; от труппы же никто не ждал слишком многого, и тем приятнее было ошибиться. Даже Шейла с неохотой признала, что никогда еще им не удавалось сработаться так хорошо. Ритм, кульминация, развязка – все было безупречно. Для каждого из членов труппы этот спектакль оказался незабываемым. С самого начала им было понятно, что вместе они работают хорошо, а что касается зрителей, то вряд ли можно пожелать кого-то лучше. Во время спектакля незадействованные актеры стояли в кулисах, почти не обсуждая происходящего, чтобы не спугнуть волшебство. Рэйчел, конечно же, была героиней вечера. Она существовала в спектакле плавно и грациозно, виртуозно стягивая к себе все нити и управляя ими; остальные же, хоть и признавая свою зависимость от нее, жили и действовали по собственным законам, и после пяти минут пребывания Хелен на сцене Найджел готов был закричать от восторга. Да, подобные спектакли, вне всякого сомнения, случаются раз в сто лет: постепенно нараставшее к концу напряжение задействовало весь запас эмоциональных сил и актеров, и публики.

Но прежде всего дело было в самой пьесе. Во время спектакля Найджел поймал себя на том, что поражен, как постепенно раскрывалась в ней уникальность и самобытность создавшего ее гения. Первый акт сошел бы просто за остроумную эксцентричную комедию, если бы не необычайная легкость, с которой каждый из персонажей находил отклик у зрителей. Второй акт был одновременно и серьезнее, и эффектнее. Беззаботный смех слышался реже, зато стало нарастать беспокойство, которое невозможно было отбросить. Персонажи из первого акта, оставшись верными себе, при этом становились уже не столько смешными, сколько гротескными. Речь здесь шла не о развитии характеров, а о постепенном раскрытии их истинной сущности. Последний акт игрался в полутьме, с ощущением неумолимо надвигавшейся и осязаемой катастрофы. Теперь казалось, будто все, кроме Хелен и Рэйчел, превратились в автоматы, в уродливых марионеток, артикулировавших слова, звучавшие как чудовищная пародия на них самих. Все это было сделано без экспрессионистских эффектов, в рамках на первый взгляд абсолютно реалистичной пьесы. Однако чем больше они утрачивали зрительское сочувствие, превращаясь в говорящие тени, тем ярче и реальнее выглядели на их фоне Хелен и Рэйчел. В конце показалось, что налетевший вдруг порыв ветра сдул все тени, оставив только их двоих. Пьеса закончилась на приглушенной, щемящей ноте личной трагедии, внезапно постигшей героев.