Книга Дело о золотой мушке, страница 62 – Эдмунд Криспин

— Если бы не то, что Обри мог хорошо писать, – холодно сказал Фен, – и, много выпив, в отличие от вас, все-таки пьянел, а также обладал искрометным и восхитительным чувством юмора, то, конечно, между вами можно было бы найти что-то общее. А именно – ваши сведения, похоже, столь же неточны, как его. Если я правильно помню, он дошел до утверждения, будто убийцей Марлоу был Бен Джонсон^[84]. – Судя по выражению лица, он считал это обвинение чем-то в высшей степени оскорбительным.

Дональд Феллоуз, как оказалось, только частично оправился после вечерней попойки. Рвота вернула чувствительность его нервам, но алкоголь все еще продолжал свое странствие по кровеносной системе, кипя в жилах и звеня в ушах, и вследствие этого он чувствовал себя не только подавленным, но и не на шутку больным.

— Ну-с, дорогой мой проигравший в шипсхед^[85], – произнес Фен, окончательно взявший бразды правления в свои руки, – что имеете сказать в свое оправдание?

Этот необычный вопрос привел Дональда в смущение. Он что-то промямлил себе под нос.

— Жалко вам, что Изольда умерла? – продолжил Фен и громко добавил в сторону, обращаясь к Найджелу: – Это психологический метод расследования.

Дональд встрепенулся.

— Психологический бред это, вот что! – сказал он. – Если хотите знать, я чувствую только облегчение, но не сожаление. Но погодите делать из этого вывод, будто убил ее я. У меня есть алиби, – заключил он с гордостью маленького ребенка, показывающего любимую книжку с картинками неохотно глядящему в нее взрослому гостю.

— Вы думаете, что у вас есть алиби, – осторожно поправил его Фен. – Но если предположить сговор между вами и Николасом Барклаем, у вас его вовсе не будет.

— Вы не сможете доказать сговор, – возмутился Дональд.

Фен внезапно сменил эту невыгодную тему.

— Вы играли на органе вчера утром? – спросил он. – И пропустили перед этим стаканчик в «Булаве и Скипетре»?

— Отвечу «да» на оба этих вопроса, – сказал Дональд, немного пришедший в себя. – Я буду играть очень трудную прелюдию Респиги^[86] на концерте в воскресенье в качестве произведения по выбору исполнителя.

— И вы взяли с собой ноты в бар? – Найджел был озадачен поворотом, который принял допрос.

— Как всегда. Взял.

— Много?

— Маленькую пачку, – с достоинством ответил Дональд.

— Так-так! – сказал Фен. – Свидетель ваш, инспектор. Мой интерес к разбирательству закончился.

И, похоже, так оно и было.

Инспектор задал ряд вопросов о передвижениях Дональда тем вечером, об эпизоде с оружием, о его отношениях с Изольдой, но они не узнали ничего нового. У Найджела сложилось впечатление, что инспектор усердно, однако безрезультатно бьется о стенку и задает вопросы наугад, просто в надежде что-нибудь выяснить, и теперь, отказавшись от версии самоубийства, не может придумать взамен никакого плана расследования. Этому состоянию ума Найджел глубоко сочувствовал. Он сам уже сильно устал и, как и Фен, потерял интерес к опросу свидетелей. Его первая реакция на убийство теперь казалась ему сентиментальной, и сейчас он готов был поверить, что смерть Изольды с многих точек зрения не такая уж плохая вещь. Если бы ее переехал автобус, результат был бы тем же, поэтому к чему беспокоиться о моральном удовлетворении? «Вполне почтенные жители островов Фиджи, – подумал он, – убивают своих стариков и старух из соображений развития общества». Это были его сознательные мысли. Но в подсознании жил и рос суеверный ужас перед насильственной смертью, невосприимчивый к рациональным тонкостям, и сознание пыталось подавить его, отказываясь от дальнейших размышлений над этой проблемой. Этот суеверный страх был тут как тут, потому что действующая сила данного преступления была таинственной – Найджел переживал атавистический рецидив веры в силы духов земли и воздуха. Если бы он видел, как Изольда падает мертвой, сраженная кем-то, если бы знал убийцу, этого чувства никогда бы не появилось.