Книга Однажды в Гарлеме, страница 35 – Колсон Уайтхед

— Мам. — Элизабет строго на нее посмотрела. В «Дюма» принимали исключительно тех, чья кожа светлее (или хотя бы не темнее) коричневого бумажного пакета, так что в словах Альмы таился подвох: кожа Карни чересчур темная, его просто не примут в клуб.

— У меня в магазине дел невпроворот, — ответил Карни. — Хотя, судя по рассказам Лиланда, клуб — местечко приятное.

Сборище самодовольных мумий — вот что он думал о членах клуба. Даже если бы кожа его была светлее, его все равно не приняли бы — из-за происхождения. И рода занятий. Его лавчонка мелковата для их братства — им подавай целый универмаг типа «Блумстайна», только с черным владельцем.

Род Джонсов был безупречен. По крайней мере, по их меркам. Дед-проповедник был одним из старейшин Сенека-Виллидж и окормлял вольную негритянскую паству Нижнего Манхэттена. До знакомства с их семейством Карни слыхом не слыхивал о таком уголке Нью-Йорка, но Джонсы легенду хранили. В Сенеке обитала пара сотен человек, в основном цветные, но были и ирландцы — полукровки вечно селятся друг у друга на голове. Свободные землевладельцы, чернокожие мужчины и женщины, обживались в новом городе. Три церкви, две школы, кладбище. Такого в Америке не было больше нигде, говорил мистер Джонс, хотя Карни знал, что это неправда. Он читал в «Негро дайджест» о преуспевающих цветных общинах в старину. Подобные островки были и в Бостоне, и в Филадельфии. Чернокожие ухитряются выжить в самых тягостных обстоятельствах. А если бы было иначе, белые давным-давно их истребили бы.

А потом кому-то в голову пришла мысль разбить в Манхэттене большой парк, оазис в новом многолюдном мегаполисе. Перебрали множество мест — предлагали, отклоняли, вновь рассматривали, — и наконец белые власти выбрали обширный прямоугольный участок в самом сердце острова. Правда, там жили люди, ну да что с того? Цветные обитатели Сенеки владели недвижимостью, имели право голоса и голосовали. Но тщетно. Нью-Йорк захватил эту землю, стер деревню с лица земли, и готово дело. Бывшие ее жители разъехались по разным кварталам, по разным городам, где можно начать сначала, а в городе появился Центральный парк.

Кости найдутся. Если копнуть на детских площадках, лугах и безмолвных рощах, думал Карни, обязательно найдутся кости.

Карни восхищался этой историей. И куда меньше — надменным самодовольством тех, кто ее хранил. Альма из той же породы: поколение за поколением учителя и врачи, дядюшку первым из негров взяли в колледж Лиги плюща, двоюродный брат первым из негров окончил мединститут. Первые в этом, первые в том. Они не стеснялись своей расы, даже в какой-то степени гордились ею — достаточно светлокожие, чтобы сойти за белых, они слишком уж охотно напоминали тебе, что могут сойти за белых. Карни сунул Мэй в ротик ложку детского пюре, взглянул на свою руку и на щеку дочери. Мэй темнокожая, вся в него. Интересно, подумал Карни, жалеет ли Альма по-прежнему, что Мэй уродилась не светленькая, как Элизабет, по-прежнему ли цвет внучкиной кожи внушает ей отвращение? Он видел, как передернуло Альму в больничной палате сразу после родов. Столько труда, а дочь вышла замуж не пойми за кого. Быть может, теща сейчас, глядя на дочкин живот, гадает, чья кровь победит в этот раз?

— Рэй, — позвала Элизабет, заметив, что мысли его далеко. И, с улыбкой приподняв брови, вернула его на землю.