Книга Кровавые реки, мясные берега, страница 161 – Кристофер Триана

Входная дверь была приоткрыта.

Когда Джун ступила на крыльцо, доски, казалось, прогибались под ее шагами, как будто она ступала по влажной глине, но когда она посмотрела вниз, то увидела под собой только гнилое дерево. Она не могла определить, чей череп висел на двери, как гигантский дверной молоток, но на нем была изображена карта реки, маршрут, по которому она сюда добралась. Доски хижины вздымались и опускались, как дышащая грудь, воняя кровью, сексом, металлом и человеческими испражнениями.

Джун не могла унять дрожь. Она дотронулась до двери одним пальцем, но этого оказалось достаточно, чтобы она открылась. У Джун возникло странное чувство, что ее ждали.

Хотя интерьер напоминал маленькую коптильню со свежим мясом и дубленой кожей, свисающими со стропил, взгляд Джун упал на скелетообразную фигуру в кресле-качалке. Когда Джун вошла, этот человек держал акустическую гитару деформированными руками, наигрывая навязчивую мелодию. Хотя он был наполовину скрыт в тени, она могла видеть, что это чудовищный, причудливый старик с кожей цвета чернил. Рядом с ним потрескивала дровяная печь, и от красноватого пламени казалось, что стены танцуют и искажаются. Только когда за ней закрылась дверь, Джун осознала, что уже находится внутри.

Она знала песню, которую старик играл. В детстве бабушка пела ей эту песню перед сном. Хотя этот странный человек не пел слова, Джун помнила их и повторяла одними губами.

Тише, не плачь. Спи, малышка. Да, спи, моя малышка.

Она подошла ближе к неясной фигуре.

Вон там, далеко внизу, на лугу. Там бедный маленький ягненочек. Пчелы и бабочки порхают перед его глазами. Он плачет и зовет свою мамочку.

Гипнотическая мелодия опутала ее своей паутиной – его паутиной, – и Джун запела вслух:

— Тише, не плачь. Спи, малышка. Да, спи, моя малышка. – Хотя она и не собиралась этого делать, слова песни менялись по мере того, как она пела: – Далеко внизу, у реки, лежит бедная маленькая овечка. Личинки, черви и мухи забились ей в глаза. Она плачет и зовет…

Ее голос становился глубже, пока не зазвучал так, как звучал голос ее бабушки. Услышав голос бабушки, исходящий из собственных уст, Джун ахнула и перестала петь как раз в тот момент, когда человек-тень заиграл заключительные аккорды песни. Этот звук опустошил Джун. Она чувствовала, что должна бы заплакать, но давным-давно забыла, как это делается.

Человек в тени раскачивался в кресле, скрип дерева напоминал визг опоссума. Джун ждала, что он что-нибудь скажет, но он только смотрел на нее своими молочно-белыми глазами, которые, казалось, светились на фоне изможденного лица.

Когда Джун заговорила, ее голос снова стал прежним, но слова не складывались:

— Я… я, э-э…

Мужчина заговорил:

— Добро пожаловать домой.

Джун задрожала.

— Домой?

— Бийц – твой дом. Бийц и эта река. Что тебе больше понравилось – отъезд или неизбежное возвращение?

До этого момента Джун сказала бы, что отъезд из Бийца был ее величайшим достижением. Но теперь, когда она была так близко к Эдмунду, решение вернуться, хотя она поклялась никогда этого не делать, заняло первое место. Она стояла в призрачной преисподней, разговаривая с уродливым менестрелем, и страх, охвативший Джун, заставил ее почувствовать себя более живой, чем когда-либо с момента первого побега из этого жалкого речного городка.