Книга Хрустальные города, страница 29 – Евгения Овчинникова

Обсуждали переезд, цены на продукты и, конечно, военные новости. Со временем Максим понял, что были те, кто за, но немало тех, кто против. В их квартире все были за. Они обсуждали Мариуполь и Попасную, отход из Харьковской области, проклинали Ельцина, Зеленского, нацистов и Бандеру. Наши всегда были правы и по умолчанию – герои, враги имели волчий оскал, выглядели уродливо и вели себя бездушно.

Соседи по очереди подходили курить – на подоконнике стояла пепельница, а дым выдыхали в открытую форточку. Максим наблюдал, как клубы дыма уплывали наружу, и думал, что соседи относились к ним хорошо, потому что считали своими.

Разговор о жизни и войне заканчивался мгновенно, как выключалась плита. Раз – и всё. Суп готов. Максим головой понимал, но не мог осознать, что до сих пор люди прячутся от снарядов, прилетающих с обеих сторон. Только хотелось взять за руку всех, кто сидит в подвалах Донецка или Бахмута, и вытащить их прямо в питерскую коммуналку, к кухонным беседам. Там были страх и холод, здесь – кипящий суп, тополь, открытая форточка.

С мамой они созванивались часто. Говорили о простых вещах – оценках по русскому (надо же, пятерки!), литре и английскому. По английскому были трояки, но это неудивительно: в Мариуполе Максим учил его с пятого класса, а здесь – языковая гимназия, углубленное изучение с первого. Катя за полтора месяца получила только пятерки, чему мама сильно удивлялась.

— Какая молодец! Ожидала, что будет хуже. Ей диагноз ЗПРР только в прошлом году сняли.

— Ты же сама говорила, что она хорошо… – Максим вспоминал слово.

— Скомпенсировалась, – подсказала мама. – Да уж. И все сама. Удивительный случай. Обычно такие дети выравниваются годам к десяти. Повезло нам с ней.

— Прикольная она, ага, – соглашался Максим.

Подобные разговоры повторялись из раза в раз, и маме не надоедало спрашивать, а Максиму – хвалить сестру.

Но однажды он спросил у матери: она за или против?

Мама вздохнула и ответила:

— Все к этому шло. Эта война – как лавина. Как время года. Нельзя быть за зиму или против нее, она просто наступает. Понимаешь?

— Угу, – пробормотал Максим.

Он стоял напротив входа в младший корпус, ждал Катю. На площадке бесились дети. Максиму нечего было возразить.

Из школы вышла сестра в распахнутой куртке, помахала ему шапкой.

— Ладно, мам, всё, Катька вышла, – сказал он в трубку.

— Давайте там… – И никаких тебе больше наставлений или «воспитания», отличная досталась мать. Но все-таки она не удержалась: – Только не смотри видео от беженцев, – попросила она.

— Почему?

— Там много горя. Можно потеряться.

Максим положил телефон в карман, потому что Катя уже скакала перед ним. Он застегнул ей куртку, натянул шапку, и, взявшись за руки, они направились к дому.

Сразу, как появилась свободная минута, Максим забил в поисковике «беженцы». Максим листал и листал ленту, и она не кончалась: беженцы в Питере, Москве, Белгороде, Ростове и Воронеже, в Алуште, Геленджике, Риге, Варшаве, Лондоне, Берлине… в городах поменьше и в деревнях по всей Европе и России. Ролики были и домашние, и постановочные, от личных каналов и от новостных. В них, как и в жизни, авторы были за одну из сторон и рассказывали свою историю. Истории возвращали Максима обратно в холодный мокрый подвал, когда при свете мигающей лампочки они прислушивались к прилетам. В грохоте Максим не успевал ничего чувствовать, кроме ожидания взрыва и самого взрыва, от которого ходуном ходил пол под ногами. До следующего свиста сердце замирало, и Максим тоже. Через несколько секунд снова раздавался приближающийся свист, и он отсчитывал вдохи и выдохи до взрыва.