Книга 220 метров, страница 51 – Евгения Овчинникова

В один из вечеров дядя Антон размяк и рассказал, что думает переехать, потому что непонятно, как сейчас жить, а в России, по словам уехавших, гораздо лучше и порядка больше. Дяде было жаль оставлять Караганду, в которой он прожил больше двадцати лет, но все знакомые толковые специалисты поразъехались. Мама фыркнула и сказала: однозначно переезжать. Тетя согласилась.

Тот Новый год был последним, который семья встретила в полном сборе. У Лены осталась фотография застолья тридцать первого декабря 1995-го. Стол, заставленный едой, за столом – нарядная родня: мама с еще не погасшим задором в глазах, тетя Света и жена дяди посередине, по обе стороны от них – дети и ближе к фотоаппарату – дядя Антон и муж тети, дядя Слава, он на фото – размытое привидение, потому что ставил фотоаппарат на автоспуск и не успел сесть. Сама Лена в новом, купленном перед поездкой (чтобы родня не подумала, что мать совсем уж нищенка) красном платье, уже не детском, по-взрослому улыбалась в камеру. Мама тоже в красном платье с декольте, на шею накинута мишура, на фото она дальше всех, и лицо нечеткое, зернами. За всеми – елка под потолок. Дядя вскоре переехал в Новосибирск, потом в Москву. Тетя прожила в Казахстане еще четыре года и переехала в Камышин.

Вернувшись после Нового года домой, Лена в кабинете географии нашла карту и внимательно рассмотрела расстояние до Германии. Германия на старой карте еще была разделена на ГДР и ФРГ. Лена запомнила место – «где-то под Ганновером». В масштабе планеты Костик был от нее не так уж далеко. Лена вспоминала его. Не часто, но все же возвращалась в казахстанское лето с беготней, с войной между домами и мышкой в капюшоне.

В Изотопе школу Лена не закончила. Мама работала секретарем на мясо-молочной базе, база закрылась, и им снова пришлось переехать.

Дольше всего они задержались в Эстонии, в Пярну. Там был Юрген. Он нравился Лене – высокий, вежливый, будто совсем без эмоций, не то что мама. Он красиво ухаживал за ними обеими – привозил цветы, водил гулять по набережной, угощал в кафе. Лене нравилось, что во всех кафе в городе его знали и заботились о них с удвоенной силой. Нравилось, что, гуляя втроем по набережной, они часто останавливались, чтобы поздороваться с его знакомыми, они восхищенно разглядывали маму, а Лене говорили, что она «куколка». Юрген прожил в Пярну всю жизнь, и этим он тоже нравился Лене, хоть она не понимала, как это – всегда жить в одном городе.

Лена с матерью переехали к нему в дом. У Лены впервые появилась своя комната. Она хотела остаться в этом сонном, спокойном городке. Лена была уже подростком и во второй раз после квартиры тетки поразилась нормальности дома Юргена. Их с матерью скитания уже не казались ей романтическими. Проигрыватель и пластинки превратились в устаревший хлам. Денег на магнитофон и кассеты не было. «Вояж-вояж» остался недостижимой мечтой.

Юрген познакомил их со своей семьей. Эстонские старички хорошо приняли невесту сына и ее дочку. Юрген, Лена и мать приезжали к ним на дачу. Старички с белоснежными волосами угощали их домашними пирогами и черным, сваренным на плите, настоящим кофе – не три в одном с орлом, который пили они с матерью. Лена называла их бабушкой и дедушкой, потому что так полагалось называть их по возрасту, но те, кажется, восприняли Лену взволнованно и всерьез. Дедушка водил Лену на рыбалку. Бабушка подарила коробочку для рукоделия. Повзрослев, Лена поняла, что симпатия милых старичков была, возможно, связана еще и с тем, что их сын, закоренелый холостяк в свои пятьдесят лет, наконец остепенился.