Книга Когда молчат гетеры, страница 169 – Алексей Небоходов

— Самое прямое. — Терняев достал фотографии из папки и разложил на столе. — Эти девушки собирали для вас информацию: записывали разговоры, фотографировали, составляли отчёты. И когда они стали опасны, когда появился риск разоблачения — кто-то решил их убрать. Вы действовали по собственной инициативе или по чьему-то приказу?

Кривошеин взглянул на чёрно-белые снимки молодых женщин. В его взгляде мелькнуло что-то — раскаяние? страх? — тут же скрытое привычной маской.

— Я отказываюсь отвечать на дальнейшие вопросы, — произнёс он. — Пока не увижу официальный ордер на арест.

— Ордер будет, — Терняев кивнул. — А пока вы вернётесь в камеру.

Он встал, давая понять, что допрос окончен, и постучал в дверь. Вошёл молодой сержант.

— Уведите задержанного.

Кривошеин поднялся, поправил костюм — ему позволили переодеться перед допросом. Двигался с тем достоинством, которое сохраняют люди в безнадёжном положении.

У двери он обернулся.

— Вам не победить, майор, — произнёс тихо, но отчётливо. — Вы даже не представляете, против кого идёте. Они уничтожат вас, даже не заметив.

Терняев смотрел, как его уводят — коридор проглотил фигуру, стихли шаги, лязгнула где-то решётка. Только тогда майор позволил себе опуститься в кресло и на мгновение прикрыть глаза.

Кривошеин явно испугался, когда речь зашла об убийствах. Значит, направление верное. Но драматург слишком легко признался в махинациях с антиквариатом — классический приём: сознаться в меньшем, чтобы избежать ответственности за большее. И это «они» в последней фразе… За Кривошеиным стоял кто-то влиятельный. Кто-то, чьи интересы Терняев затронул своим расследованием.

Дверь открылась без стука — вошёл лейтенант Сорокин, помощник Терняева, худощавый парень с серьёзным лицом.

— Разрешите, товарищ майор? — спросил он, хотя уже стоял в кабинете.

Терняев молча кивнул. Сорокин прикрыл дверь, подошёл ближе.

— Материалы доставлены в хранилище. Описи составлены. Что прикажете делать с документами из сейфа?

Терняев поднялся, подошёл к узкому окну. Ночное небо над внутренним двором было затянуто низкими облаками, из которых медленно падал редкий снег. Где-то в глубине двора горел одинокий фонарь, создавая круг желтоватого света на нетронутом снегу.

— Материалы запечатать в сейф моего кабинета, — распорядился он. — Ключ только у меня. Кривошеина держать отдельно от других заключённых. Никаких посетителей без моего разрешения. Даже из нашего ведомства.

Сорокин кивнул.

— А с содержимым папок что делать? Составлять рапорт для руководства?

Терняев посмотрел на помощника.

— Никому не докладывать о содержимом.

Сорокин нахмурился.

— Но как же анализ материалов? Нам нужно выявить всех фигурантов, составить списки…

— В этих папках, — перебил Терняев, — информация, за которую могут убить. И уже убивали. Мы с тобой сейчас ходим по минному полю. Одно неверное слово — и нас не станет. Или ещё хуже: окажемся пешками в чужой игре.

— Я понимаю, товарищ майор.

— Нет, не понимаешь. Пока не понимаешь. Но скоро поймёшь.

Терняев взял со стола папку, сложил в неё фотографии.

Устал. Как же он устал за эти дни. А впереди ещё больше работы, ещё больше опасности. Где-то там, за стенами Лубянки, оставалась Ольга Литарина — последняя из живых «гетер». И кто-то уже готовил операцию по её устранению.