Книга Когда молчат гетеры, страница 180 – Алексей Небоходов

Накинув старенькое, но добротное пальто с каракулевым воротником, она повязала на голову шерстяной платок — модная шапка не спасала от московских морозов. Последний взгляд на комнату — не забыла ли чего? Всё на месте. Чистая, аккуратная комнатка — такая обычная, такая человеческая. Трудно поверить, что именно здесь несколько часов назад её мир перевернулся.

Выйдя в коридор, Ольга осторожно прикрыла за собой дверь. В коммуналке царила сонная тишина предрассветного часа. Из-за двери Аллы Георгиевны уже не доносился храп — старуха всегда просыпалась рано, но ещё лежала в постели, прислушиваясь к звукам в квартире. Кухня была пуста. Ещё рано. Хорошо — можно уйти незамеченной.

Ольга тихо прошла к выходу, стараясь не задеть стоящие в коридоре предметы. Входная дверь открылась с тем же скрипом, что и вчера вечером, но сейчас он показался оглушительным в утренней тишине. Она замерла на секунду, прислушиваясь — никто не выглянул из комнат, не окликнул её.

На лестничной клетке было холодно. Сквозь окно с разбитым верхним стеклом, заклеенным газетой, сочился сероватый свет зимнего утра. Ольга спустилась по ступеням и вышла в морозный воздух.

Москва ещё спала. Улицы были пусты, только дворник в тулупе скрёб лопатой снег у соседнего дома да одинокая машина медленно проехала вдоль тротуара. Ольга поёжилась, поправила платок и быстрым шагом направилась к трамвайной остановке. Нужно успеть на первую электричку до Мамонтовки.

Софья Августова поднималась по лестнице своего дома с той особой медлительностью, которая появляется у человека, чьи силы на исходе. День выдался долгим и изматывающим, каждая ступенька отдавалась тупой болью в коленях. В руке она сжимала портфель из искусственной кожи с документами, которые не должны были покидать стен учреждения, — маленькое должностное преступление ради нескольких часов работы дома, в тишине, без звонков и докладов.

Подъезд дышал привычной жизнью — запах капусты из квартиры на втором этаже смешивался с затхлостью влажной штукатурки и дешёвым одеколоном соседа-холостяка с третьего. Где-то сверху шипела патефонная пластинка — кто-то слушал Утёсова, приглушив звук до шёпота. За стенами стучали ножи о разделочные доски, плакали дети, скрипели половицы под шагами усталых мужчин, вернувшихся со смены.

На площадке четвёртого этажа было темно — лампочка перегорела, и никто не удосужился её заменить. Софья нащупала в сумочке ключи, знакомым движением отперла дверь. Замок щёлкнул — обычный звук, означавший, что в квартиру за день никто не входил.

Она переступила порог, и всё существо её напряглось. В воздухе висел чужой запах — не её духи, не книжная пыль. Что-то терпкое, мужское, с нотами сандала и древесной горечи.

Софья замерла, не включая свет. В полумраке прихожей различались привычные очертания вешалки, тумбочки для обуви, узкого зеркала. Всё на местах. Но дальше, в гостиной, она чувствовала чужое присутствие — плотное, тяжёлое.

— Кто здесь? — голос не дрогнул. За годы работы в органах она научилась контролировать даже непроизвольные реакции на страх.

— Разве нужно представляться старым друзьям? — ответили из темноты. Голос низкий, с тем особым тембром, который невозможно подделать или забыть. Словно под человеческим голосом скрывался другой — глубокий, древний, с отзвуками эпох, которые никто из ныне живущих не мог помнить.