Книга Когда молчат гетеры, страница 82 – Алексей Небоходов

— Мама, — шептала она в пустоту комнаты, — мамочка, прости меня… Это я виновата… Если бы не я…

Слова путались и обрывались, тонули в рыданиях. Тонкие пальцы, привыкшие к изяществу балетных движений, судорожно сжимали рамку, как утопающий хватается за соломинку. Она сидела так, скорчившись на полу, бесконечно долго, оплакивая не только мать, но и собственную утраченную невинность, собственную слепоту, собственную наивность.

Постепенно рыдания стихли, сменившись тихим, монотонным плачем. Усталость навалилась свинцом, мышцы ныли от напряжения. Она так и сидела на полу, привалившись спиной к комоду, прижимая к груди фотографию. За окном стемнело окончательно, и только жёлтый круг света от настольной лампы выхватывал её фигуру из сгустившегося сумрака.

И в этой тишине, в этом полумраке что-то изменилось внутри. Боль не ушла, но к ней примешалось новое чувство — яростное, жгучее, поднимавшееся откуда-то из глубины. Гнев. Чистый, незамутнённый гнев, направленный на тех, кто отнял у неё мать.

Кривошеин. Александров. Их прихвостни. Система, которая позволяла им пользоваться молодыми девушками как вещами, а потом выбрасывать без последствий. Система, которая убила её мать за то, что та осмелилась протестовать.

Алина медленно поднялась с пола, аккуратно поставила фотографию обратно на комод. Движения стали чёткими и собранными. Дыхание, ещё минуту назад судорожное от рыданий, выровнялось. Руки, только что дрожавшие, сжались в кулаки с такой силой, что ногти впились в ладони.

Она подошла к окну и посмотрела на зимнюю Москву — огни в окнах домов напротив, редкие прохожие, спешащие по своим делам, жёлтый свет фонарей, отражающийся в сугробах. Обычный январский вечер. Мир продолжал существовать, словно ничего не случилось. Словно Елены Андреевны Морозовой никогда и не было.

Дыхание запотевало стекло, и Алина с неожиданной ясностью поняла: они не должны так просто отделаться. Не должны продолжать жить как ни в чём не бывало, пока её мать лежит в холодном морге. Не должны думать, что могут безнаказанно уничтожать чужие жизни.

Решение пришло внезапно, как приходят самые страшные и самые правильные решения — сразу, целиком, без сомнений. Алина отвернулась от окна и направилась к маленькой кладовке в углу прихожей, где хранились инструменты, старые чемоданы и всякая хозяйственная мелочь.

Дверца поддалась не сразу — петли заржавели от времени и сырости. Внутри пахло пылью, бензином и старым железом. Не колеблясь, она протянула руку в темноту и нащупала на нижней полке то, что искала — пузатую бутылку с бензином, оставшуюся от летних походов с матерью. Рядом лежал коробок спичек — обычных, бытовых, с красной головкой.

Вытащила бутылку и спички, взвесила в руках. Тяжесть этих простых предметов придавала решимости, делала план реальным. Сердце билось ровно и сильно, как перед выходом на сцену, когда знаешь, что отступать некуда. В голове была пустота — спокойная, звенящая.

Поставила бутылку на пол и открутила крышку. Резкий запах ударил в ноздри, но она не поморщилась. В этом запахе ей почудилось что-то очищающее, как в запахе спирта, которым обрабатывают рану перед тем, как наложить повязку. Только её рана была слишком глубока для любых повязок.

Электричка стояла у первой платформы Ярославского вокзала, двери распахнуты. Алина переминалась с ноги на ногу, не решаясь войти. Сумка с бутылкой бензина оттягивала плечо, стеклянное горлышко упиралось в бок через тонкую ткань. Люди проталкивались мимо, задевая локтями. Под сводчатым потолком вокзала их лица в желтоватом свете казались восковыми масками. Кто-то кашлял. Кто-то ругался на медлительных пассажиров. Холод от мраморного пола поднимался по ногам, но Алина не замечала его — всё отступило куда-то далеко, осталась только цель.