Книга Возвращение Гетер, страница 51 – Алексей Небоходов

График был составлен аккуратно, по всем правилам. Дневные смены, ночные дежурства — всё как положено. Но Степан сразу заметил несовпадение: в официальном расписании ночные смены Анны не приходились на те дни, когда, по словам Веры Павловны, она действительно оставалась в больнице.

Из портфеля он достал другую папку — документы из отдела режима. Журнал посещений особо важных пациентов. И в нём нашлось то, что он искал: некоторые высокопоставленные товарищи регулярно проходили «специальные ночные процедуры», и рядом с их фамилиями стояли инициалы — А.С.

Родионов перевернул последнюю страницу и откинулся на спинку стула. Официальные графики говорили одно, журнал посещений — другое, а показания медсестры добавляли ещё одно измерение. Он потёр переносицу, разглядывая разложенные перед ним бумаги.

Из внутреннего кармана достал фотографию Елены — снимок из оперативного дела. Сходство с матерью поразительное: те же скулы, тот же изгиб губ. Но в её облике было иное — настороженность, которую он заметил ещё при первой встрече, когда расспрашивал о личных вещах Анны Никоновны. Девушка определённо что-то знала и определённо это скрывала.

Он сложил документы в стопку и убрал в портфель. Нужно было проветрить голову. Степан поднялся по запасной лестнице, на площадке между этажами достал пачку «Явы» и закурил, выпуская дым в приоткрытое окно. Внизу — весенняя Москва, серая, едва начинающая зеленеть. Где-то там, в переплетении улиц, жила семья Ставицких со своими тайнами.

Сигарета подрагивала в пальцах. Он думал о Елене и её сходстве с покойной матерью. Теперь оно тревожило его. Дочь женщины, чья гибель окружена молчанием и ложью. Что стоит за благополучием этой семьи? И какую цену заплатила Анна Ставицкая за жизнь, которую вела?

Степан докурил, затушил окурок о металлический подоконник, щелчком отправил его за окно, расправил плечи и направился к выходу. Вопросов было много, ответов — почти никаких. Но он найдёт правду, даже если придётся копать глубже, чем позволено капитану госбезопасности.

Елена сидела в третьем ряду лекционного зала, выводя на полях тетради бессмысленные узоры. Голос преподавателя долетал глухо, отдельными фразами — слышала слова, но они почти не проникали в сознание. Перед мысленным взором стояла записная книжка покойной матери с незнакомыми инициалами и пометками, не предназначенными для чужих глаз.

Аудитория Историко-архивного института помнила ещё дореволюционные времена — высокие потолки с лепниной, огромные окна в толстых деревянных рамах. Через них свет падал широкими полосами, в которых кружились пылинки. Старый паркет поскрипывал под ногами опаздывающих, на массивных деревянных партах — инициалы нескольких поколений студентов, вырезанные перочинными ножиками. Прямо перед Еленой кто-то выцарапал «1952» и неразборчивую подпись. Возможно, этот человек давно стал подающим надежды учёным в Академии наук. А может, его арестовали за самиздат, и он отбывал срок где-нибудь за Уралом…

Игорь Вячеславович Красин стоял у кафедры. Высокий, с тёмными волосами, тронутыми сединой на висках, с прямой спиной и уверенной осанкой — он не был похож на типичного советского преподавателя. Нечто выдавало в нём иную породу — то ли покрой твидового пиджака, явно не из ГУМа, то ли свободная жестикуляция деревянной указкой, то ли ироничная полуулыбка, которая не сходила с губ.