Книга Вечеринка с карликами. И другие рассказы, страница 55 – Анна Златковская, Ольга Аникина, Евгения Овчинникова, и др.

Папа ничего не сказал, я – тоже. Спокойно вылез из шкафа, пошел в свою комнату, переоделся. Стер помаду, повесил лифчик и платье на спинку стула, как вешал каждый вечер школьную форму. Папа закричал из кухни, чтобы я вышел. На столе стояло два стакана.

— Мне же восемь.

— Ты прав. Прости. И давно это с тобой?

— В первый раз.

— Зачем ты… Черт. Они тебе нравятся?

Он достал несколько карточек и положил их на стол. На них были изображены женщины. Рыжие, блондинки, брюнетки… Все они, как сказала бы наша директриса Наталья Филипповна, выглядели бессовестно. Они были абсолютно голые, но совсем не стеснялись этого. Наоборот, им как будто нравилось быть голыми.

— Как они тебе? Отвечай.

Это был самый важный вопрос. Похоже, он был важнее, чем вопросы «кто во всем виноват?», «откуда берется зло?», «существует ли высший разум?», «как появилась жизнь на Земле и есть ли в ней хоть какой-то смысл?».

— Нравятся.

— Ты понимаешь, почему я спрашиваю?

— Да.

— Ты уверен, что нравятся? Вот эти… Как тебе?

Он ткнул пальцем в грудь одной из бессовестных.

— Нравятся.

— Ну, слава богу…

После этого случая папа перестал бояться, что я вырасту извращенцем, но все-таки собрал мамины вещи и отнес их на помойку.

Я появился в родильном доме №17, в окружении теток, бабушек, дедушек. Отца рядом не было – он не успевал вернуться из командировки. Отец был журналистом. Мама – астрофизиком. Сразу после моего рождения она уволилась и сидела со мной, потому что женщина. Она была умнее отца, но стояла не в лаборатории, а в очередях за курой, размышляя, хватит ли ей на грудку или лучше взять ноги и сколько осталось денег в банке (пол-литровой банке на холодильнике).

Моя мать научила меня всему, что я знаю об этом мире. Огонь горячий. Ручей холодный. Тело – грязное (намыль меня за ушами), тело – белое (не сиди на солнце долго, а то сгоришь), тело – сексуальное (тебе нельзя смотреть, как я переодеваюсь, потому что нельзя).

Мама учила меня словам.

— Что это?

— Бормашина, – говорил нежный голос справа, пока мамина рука сжимала мою руку.

— Богмашина?

— Да, бормашина.

Богмашина была устрашающая. Когда она сверлила мне зубы, я вжимался в резиновое тело кушетки. В эти минуты не было ничего, кроме боли. Сплошная боль. Так, с первого похода к стоматологу, я начал бояться Бога и его машины.

Мама ложилась в мою кровать, если мне было страшно (ничего, поплачь, если хочется). Учила шнуровать ботинки (сверху, сверху и в узел). Учила считать до ста (после десяти наступает одиннадцать). Учила бессмертию.

— Ух ты, я убил червя.

— Правда? А теперь посмотри.

Мама отложила лопату и нагнулась. На земле лежал червь, точнее то, что от него осталось: одна половинка коричневая, другая – лиловая. Как люпины в нашем саду, в которых я прятался каждое дачное лето.

— О, святые небеса! Я взываю к вам – пусть этот червь воскреснет!

Мама почему-то засмеялась, а лиловая половинка зашевелилась и начала содрогаться под маминым хохотом.

— Ты оживила его?

— Да. Видишь эту половинку? Смотри, она все еще ползет.

Я испугался и начал считать до ста. Мама улыбнулась, потому что я дошел только до одиннадцати, а дальше – тишина.

— Это очень просто. После одиннадцати идет двенадцать. Повторяй за мной.

Двенадцать.

Несмотря на то что мама была ученым, она много рассказывала всяких небылиц, в которые не верили даже мои сверстники.