Книга Вечеринка с карликами. И другие рассказы, страница 61 – Анна Златковская, Ольга Аникина, Евгения Овчинникова, и др.

*

«Вспомнишь бабушку, пожалеешь, да поздно будет».

Я сделала татуировку, наколола сзади на шее – «мразь», – готическая вязь, выглядит круто, мне нравится. У меня сейчас восемь тату, и это только начало.

Рожки себе хочу.

И сплит языка.

Буду дьявольской змейкой. Я стала крутой, я мразь.

Когда я смотрю фотки на стене, мне хочется биться об нее головой и реветь носорогом. Я каждый раз хочу их содрать, выкинуть, вышвырнуть на хрен.

Как те цветы из кувшина.

*

От клумб пахнет розами. Розы растут и цветут, а между кустами фонтанчики. Струйки воды падают и стекают с цветов, и как же они невозможно пахнут! Мы идем по тротуару вместе с бабушкой. Летний вечер, мы идем в магазин «Береке». На бабушкиных ногах белые туфли с фигурными дырочками, а на моих сандалии – красные или, может, белые, тоже с фигурными дырочками. Мы идем в гастроном «Береке» за кефиром и хлебом, пахнет влажным асфальтом и розами.

Я думаю об этом каждый раз, когда жизнь настигает. Не знаю, почему зависла эта картинка.

В четвертом классе мне довелось побывать новенькой. Это сюсюкающее, подлое словечко. Все знают, как дети любят пришельцев. Они просто души в них не чают. В любом классе, где появляется иноплатеный гость, для него заготавливают задания: выполнил – живи, а нет – иди на кол. Я не знала об этом законе. И заданий я не выполнила ни одного.

Я не была отличницей, но, к моему стыду, предыдущая моя школа считалась лучшей школой города, а значит, я была всезнайкой и выскочкой. Кроме того, у меня на лямке школьного фартука была приколота маленькая серебряная рыбка, и почему-то она всех очень раздражала. И, наконец, в первый же день я отказалась подбирать свои вещи, рассыпанные по классу: внезапно в мое отсутствие на перемене мою заплечную сумку, видимо, стошнило, и, когда я после звонка вбежала в класс, все учебники, тетради, карандаши и прочее содержимое ранца беспомощно валялось в проходе между рядами и возле учительского стола. Я не помню, как собрали вещи: знаю только, что делала это не я и что урок был сорван. Так в дневнике и значилось: «Сорвала урок математики».

Было это зимой. Учились мы во вторую смену и выходили из школы уже затемно. Дорога от школы до дома не считалась опасной; нужно было просто пересечь несколько неосвещенных дворов, связанных между собой щербатым рядом гаражей-ракушек и окруженных типовыми хрущевскими домами. Фонари горели только на центральной улице района, за сквером; сквер был старый и заброшенный, в девяностые годы до таких скверов никому не было дела. Два фонаря горели возле школы, по обе ее стороны, и этого считалось достаточно. Тем более что зимой повсюду лежал снег, и в темных дворах он светился под ногами, напитанный отраженным оконным светом. Идти впотьмах по такому снегу было не страшно. Вечером того дня, когда случилась история с сумкой, уроки заканчивались около семи часов вечера и на улице стоял привычный февральский мороз. Это был первый вечер в моей жизни, когда меня били.

Когда тебя бьют внезапно – ты почти всегда проигрываешь. Особенно когда их много, тех, кто бьет. Сначала вообще ничего нельзя понять: ты включаешься в происходящее не сразу и принимаешь все за дурацкую шутку: тебе подставляют подножку, ты падаешь, встаешь и снова падаешь в снег. Ранец, мертвым грузом висящий на спине, предательски перевешивает и делает так, чтобы ткнулся ты обязательно носом в землю, и никак иначе. Но когда больно падаешь, а сверху над тобой гогочут на разные голоса, ты быстро отучаешься смеяться вместе со всеми. И в этом главный плюс. Потом понимаешь, что у сапог и ботинок нет лиц, а у тебя – есть, и, хоть ты и лежишь на земле, но все же ты еще не сапог. Вспышка перед глазами – и ты мимолетно хвалишь себя за то, что, выходя зимой на улицу, не забыла снять очки. Потом удается стащить с плеч ранец. Кроме него у тебя нет другого оружия, и твой труп выползает из сугроба, он подхватывает груз, набирает воздуха в мертвую грудь и, крича хрипло и страшно, бросается на живых людей, на их спины, шапки, головы и снова ноги, снег, подошвы, снег. И опять кто-то держит твою голову у самой земли, и ты кусаешь гудящими зубами соленый вытоптанный лед наполовину с песком, а он хрипит во рту, как кусок живой плоти.