Книга Я вижу тебя насквозь, страница 70 – Стаси и Элен Твенти

ТУК… ТУК… Громче. Настойчивее.

Я закричала. Беззвучно. Я бросила метроном. Он с грохотом упал на пол. Моя рука. Трясущаяся, не моя. Она метнулась к столу, к лампе, подключенной к ИБП. Я нащупала выключатель.

ЩЕЛК.

Резкий, желтый, спасительный свет ударил по комнате, выжигая тени.

…тук…

Звук оборвался. Не затих. Не замедлился. Он просто прекратился. Мгновенно. Словно я щелкнула выключателеми́на лампе, и на нем.

Я стояла, дрожа, тяжело дыша, посреди залитого светом кабинета. Я посмотрела в угол. Фикус. Просто фикус. И тень за ним. Обычная, плоская тень от лампы. Ничего.

Тишина. Она была оглушительной. И я знала. Он не исчез. Он просто… затаился, когда я включила свет.

Сквозь узкую щель в шторах в комнату пробивался утренний свет, рассекая пространство хирургическим лезвием. Солнце безжалостно подчеркивало каждую пылинку, каждый перекос мебели, словно провело инвентаризацию моего утра. Я сидела на полу, прислонившись спиной к креслу, пытаясь собрать остатки сознания в единый пульсирующий ком.

Голова раскалывалась так, будто череп сжимали двумя ладонями. Во рту стоял химический привкус снотворного. Тело налилось тяжестью, но ум, напротив, отчаянно царапался за возможность удержать реальность — любую, пусть даже самую болезненную. Я медленно оглядела спальню, словно впервые оказалась в ней после долгой разлуки.

Настольная лампа все еще тлела тусклым желтоватым светом, жалким и болезненно неуместным рядом с холодным сиянием утра. На полу, возле ножки стола, лежал мой деревянный метроном — небрежно отброшенный, будто вещдок, выпавший из рук следователя. Ящик стола оставался распахнутым, словно застыв в немом удивлении.

«Сцена преступления», — промелькнуло у меня в голове. Словно не я жила в этой квартире, а кто-то другой, а я — медэксперт, изучающий место происшествия.

Опираясь на подлокотник кресла, я со стоном поднялась. Суставы отозвались старческим хрустом. Я подошла к метроному и легонько пнула его носком тапочка. Он не издал ни звука — даже глухого удара дерева о пол. Я наклонилась, подняла его в ладони, прочувствовала тяжесть корпуса, гладкость лакированной поверхности. Маятник был зажат скобой. Пружина осталась невзведенной. Внутри — ни малейшего намека на жизнь. Просто красивая безделушка из дерева и латуни.

Он не мог тикать. Он не мог.

Я подняла взгляд на угол комнаты — туда, откуда, как я была уверена ночью, шел звук. Ничего, кроме фикуса, пыли на плинтусе и полосы света, режущей тень пополам. Пустота.

И именно в этой голой тишине, сквозь остатки лекарственного тумана, пробилась мысль — ясная, холодная, как ледяная вода, окатившая с головой. Не паника. Не страх. Разум.

«Какая же ты идиотка, Вероника».

Я опустилась в кресло и положила метроном на колени, как пациента, которого предстоит диагностировать. Мне почти хотелось улыбнуться: я не писательница, не героиня дешевого ужастика… я врач. И сейчас, как врач, я смотрела на симптомы.

Пациент: Вероника Андреевна.

Анамнез: длительный острый стресс, нарастающая паранойя, бессонница в течение — сколько уже? — слишком многих дней.

Последнее вмешательство: двойная доза сильнодействующего снотворного.

Я хмыкнула — коротко, сухо, почти каркающе. Кате я бы поставила диагноз за пять минут. Гипнопомпическая галлюцинация. Та, что вырывается в момент пробуждения, когда сознание еще плавает между тенью и светом.