Книга 280+1. Из клетки на свободу, страница 10 – Аня Свободная

— Почему ты любишь дворовых котов?

Я долго молчу. Потом поворачивается обратно, и в глазах впервые за всё время появляется что-то живое, не ненависть и не вызов, а просто... воспоминание.

— Потому что они честные. У дворовых котов всё на лице написано. Голодный, подойдёт и мяукнет прямо в глаза. Боится — отойдёт на три шага и будет смотреть из-под машины. Доверяет — придёт и ляжет рядом, даже если ты его никогда не гладил. Они не притворяются. Не лгут. Не обещают «вечную любовь», а потом не исчезают. Когда я кормила Пирата, он никогда не думал: «Ага, раз дала сосиску, значит, теперь я ей что-то должен». Он просто ел, мурлыкал и уходил жить свою кошачью жизнь. Никаких игр, никаких условий. И ещё… они выживают. Сами. Без хозяина, без тёплого дивана, без гарантий завтрашнего дня. И всё равно каждое утро выходят во двор, греются на солнце и верят, что сегодня будет еда.

Я смотрела на них и думала: вот бы и мне так уметь. Не ломаться. Не просить. Просто жить дальше, даже когда всё против тебя.

Я чуть улыбаюсь, еле заметно.

— Поэтому я их и люблю. Они напоминают мне, какая я хочу быть. Даже сейчас. Особенно сейчас.

— Ты можешь вернуться к своим котам — со временем. Но сначала должна подчиниться мне.

Я смотрю на него долго, очень долго. Глаза сухие, голос ровный, будто я говорю о погоде.

— Нет. Я не «подчинюсь сначала, а потом вернусь». Потому что если я подчинюсь хоть раз, хоть на секунду, я уже никогда не вернусь к своим котам. Не той Аней, которая их кормила. Ты заберёшь не только тело. Ты заберёшь меня целиком. И оставишь вместо меня пустую оболочку, которая будет бояться собственного дыхания. Так что выбора у тебя на самом деле нет. Либо ты отпускаешь меня сейчас, целую, живую, с душой на месте. Либо ты получишь только труп. Рано или поздно. Потому что я лучше умру здесь, на этом холодном полу, чем выйду отсюда твоей. И когда-нибудь, когда ты будешь сидеть один в своей пустой квартире, и никто не придёт, никто не позвонит, никто не посмотрит на тебя без ужаса, ты вспомнишь этот момент. И поймёшь, что сам всё решил.

Я отворачиваюсь к стене и больше не говорю ни слова. Тишина становится тяжелее любого крика.

— Допустим я тебя отпущу. А ты не боишься, что записи, сделанные здесь, в клетке, будет смотреть весь интернет?

Я поворачиваюсь медленно. Лицо бледное, губы потресканные, но глаза, чёрные, горящие.

— Ты правда думаешь, что меня это остановит? Да, я боюсь. Я очень боюсь, что эти записи появятся. Что их увидят родители. Лиза. Одногруппники. Будущие работодатели. Что кто-то будет дрочить на то, как я сижу голая в клетке и плачу. Это будет больно. Это будет унижение на всю жизнь. Но знаешь что? Это всё равно будет МОЯ жизнь. Я буду жить с этим позором. Я буду ходить по улицам, зная, что кто-то где-то это видел. Я буду просыпаться по ночам и вспоминать. Но я буду просыпаться СВОБОДНОЙ. А если я сейчас подчинюсь, я останусь здесь навсегда. Даже если ты потом вывезешь меня в какую-то квартиру и будешь называть «своей девушкой», я всё равно буду в клетке. Только невидимой. И каждый день буду умирать заново. Так что выбирай. Опубликуешь записи, значит опубликуешь. Я переживу. Я найду психолога. Я напишу книгу. Я буду рассказывать об этом другим девочкам, чтобы они знали, как выживать. Я превращу твой «компромат» в своё оружие. А если ты их не опубликуешь… значит, ты просто трус, который даже шантажировать нормально не умеет.