Книга Пока не погаснет последний фонарь. Том 3, страница 116 – Вероника Шэн, Ангелина Шэн

— Чувство вины? Конечно, оно меня мучает. Но лишь за одно-единственное убийство. И ни за какое другое.

Хасэгава вдруг усмехнулся, и в его глазах промелькнуло чувство, которое я не смогла определить.

— Это не тот ответ, который ты бы хотела услышать, да? – Хасэгава остановился и, повернувшись, изучающе на меня посмотрел. – Ты бы хотела услышать, что я сожалею. Что мне каждую ночь снятся кошмары. Что меня мучают угрызения совести. Что я хочу прекратить. Что я прекращу. Хочешь убедиться, что для убийств у меня были веские причины. Что есть что-то, смягчающее мою вину.

Хасэгава склонил голову набок и горько улыбнулся. Выражение его лица стало отстраненным, а взгляд – каким-то… чужим.

Мне стало не по себе.

— Это нужно тебе. Для того чтобы оправдать саму себя: как тебе мог понравиться человек, оказавшийся серийным убийцей? Как ты не заметила ничего подозрительного? И это нужно тебе, чтобы утешить саму себя. Ведь твои чувства тебя обманули, а ожидания оказались разбиты. Но дело в том, – продолжил Хасэгава, наклонившись чуть ближе ко мне и понизив голос, – что все это не так. Я не испытываю вины. Я не сожалею. Я продолжу. И не собираюсь искать оправдания.

С этими словами Хасэгава повернулся и продолжил идти вперед. Я еще несколько мгновений простояла на одном месте, словно оцепенев, а затем пошла следом. Помимо страха, меня снова захлестнула злость, и все же… Она была лишь защитой. На самом деле изнутри меня разъедала обида.

Ведь слова Хасэгавы были слишком жестокими.

И они же были правдой.

Поэтому я не смогла сразу же найти ответ.

— Ошибаешься, – отозвалась я спустя несколько секунд, как поравнялась с Хасэгавой, пряча истинные чувства под маской раздражения и неприязни. – Я не ищу себе никаких оправданий. То, что ты сумел мне понравиться, – в этом нет ничего странного. Ты нравишься и Йоко-тян, и даже Эмири-тян… И, уверена, много кому еще. Есть примеры психопатов, которых окружающие считали обаятельными и даже милыми, – добавила я. – Просто я не могу понять, как можно быть настолько жестоким и хладнокровным. Видимо, все же можно. И да, я надеялась, что при всем этом у тебя все же есть совесть. Но я ошиблась.

Хасэгава лишь усмехнулся и ничего не ответил.

Через пару минут перед нами показался небольшой традиционный домик: двускатная соломенная крыша, нависающая над открытой галереей перед входом, бежевые сёдзи в переплете из темного дерева, потемневшие от времени тонкие столбы. И небольшая вывеска: «Азартные игры».

— Пришло время сыграть, – произнес Хасэгава.

— Ставку делаешь ты, раз так захотел пойти со мной, – бросила я и, не дожидаясь ответа, вошла в минка^[51].

В небольшой комнате, свет в которую попадал лишь сквозь тонкие сёдзи, нас привычно встретил низкий чайный столик с тремя изящными шкатулками. Я села на татами и открыла ту шкатулку, которую украшала роспись в виде рыжего кои с черными пятнами и белого – с красными. В этот момент рядом со мной опустился Хасэгава. Я хотела было предоставить выбор следующей шкатулки ему, но, поддавшись вызванному обидой порыву, потянулась к шкатулке с изображением самурая.

Но Хасэгава успел первым и откинул крышку с росписью в виде гейши в персикового цвета кимоно.

— Ты же не хочешь, чтобы мы остались без еды, – заметил Хасэгава. – Или решила сыграть сама?