Книга Дедов завет, страница 17 – Алла Касперович

— Все! — простонал Пар. Он уже дошел до того состояния, когда готов был съесть все что угодно.

— Я поняла, — улыбнулась Милла и, как всегда круто виляя бедрами (у меня аж голова закружилась!), ушла на кухню.

— Ребят, вы слышали, что Корнелиус новый налог придумал?

— Н-неа, а что?

— С-слышал. У нас здесь родственники в Городе — обычные люди. Они очень… недовольны.

Ого! А я и не знал, что у Гэна такая родня — он ведь из знатной семьи волшебников. По взгляду Пара тоже было видно, что он об этом и слыхом не слыхивал.

— М-мы об этом обычно не говорим, — пояснил Гэн, от смущения поправляя очки чаще обычного. — Это дальние родственники, но все-таки родственники. — Он совсем раскраснелся. — И-и они очень хорошие! Добрые очень…

Он вконец засмущался и замолчал. Вот я его как раз очень хорошо понял. У меня тоже было очень много друзей и знакомых из простых людей. Да я вырос среди них! Ведь у нас в деревне, той, что возле нашего родового замка, других волшебников, кроме нашей семьи, и не было. И как я удивился, когда понял, что в Городе волшебники смотрят свысока на неволшебников. А теперь станет еще хуже. И во всем виноват Корнелиус! Кстати о птичках…

— Вы Корнелиуса сегодня видели?

Мои друзья переглянулись.

— Э-это ты, да? А мы все думали, кто его так разрисовал.

Пар хмыкнул:

— Ага. Думали. Да знали мы, что это ты! Кто ж еще-то!

Значит, и Корнелиус так подумал. Ну и ладно. Я б ему еще и не такое сделал.

— И что он там?

— А! Да бегал по всей Школе и орал.

— О-обещал наказать виноватого.

— Ага. Только другими словами.

Догадываюсь я какими. Деда бы себе такого никогда не позволил. Он и дома никогда так себя не вел, как бы я ни пакостил. И такого дурацкого налога уж точно бы не придумал.

— Ваш заказ.

Милла нас хорошо знала, поэтому принесла нам, если не то, что мы хотели, то как раз то, что нам обязательно понравится. В общем, все остались довольны. Мы вкусно и сытно пообедали и уже собрались уходить, как в харчевне вдруг стало темно. Так, словно кто-то убрал солнце. Совсем. Но не успели мы толком испугаться, как вдруг двери харчевни засветились нежно-голубым светом, потом начали переливаться блестками, а потом с музыкой отворились и… Там появился Харариус, стоя на коленях и держа на вытянутых руках огромную корзину свежайших васильков! Так вот он на кого позарился!

— О, милая Милла! О, свет очей моих! О, нежнейшее создание! О… Ха… ха… х… х… Не… Не надо! Я сам! О, моя милая Милла! Я уже много-много лет тебя люблю. И вот наконец, когда все преграды рухнули, я ха… х… х… Я хочу сделать тебе предложение! Выходи за меня, Милла!

А губа у старика не дура.

— Милла?

Теперь девушка-бабушка была освещена мягким светом, откуда-то сверху на нее падали лепестки роз, а вокруг порхали бабочки. И все это под приторно сладкую мелодию — у меня аж зубы свело. Интересно: женщинам такое правда нравится? О! Милле, похоже, не очень.

Она стояла, скрестив руки на груди и недовольно притопывая ногой. Улыбки на ее лице я тоже не заметил. Да и лепестки роз, касаясь ее волос или чего-нибудь еще, вдруг чернели и исчезали, а бабочки, опалив об нее крылышки, в спешке улетали. А мелодия из противно сладкой превратилась в что-то очень мрачное.

— Милла?

Харариус все еще стоял на коленях, но корзину уже уронил, хотя руки его все еще висели в воздухе. Странно, однако задыхаться на этот раз он не стал, хотя удача сегодня была явно не на его стороне.