Книга Младший сын, страница 129 – Илона Якимова

— То есть, мастера Хейлса ребята жаловали?

— А поди его не пожалуй! У него ж разговор короток — ежели что, к палачу да в плети.

Палач. Интересно, не видал пока этого милягу. В Хейлсе, к примеру, палача не было, как не было и необходимости в нем. Выпороть вожжами и конюх способен.

— А женщины здешние что? — она молчала, и я уточнил. — Насиловал?

Могли тут найтись мужья да братья, кому традиция Хепбернов задирать юбку первой встречной пришлась не по нраву. Был бы повод, чтоб и от своих прилетело.

Энн задумалась:

— Чтоб вот прямо бил — так не припомню. А бывало, что и не хотели, но куда уж денешься.

— И тебя?

Поежилась, потупилась:

— Меня нет, меня — Симсов Гилли, племянник.

— И дочка?

— Оттого, да. Царствие ей Небесное, котеночку моему. А мастер Патрик — он же сперва орет, а потом торцом к себе ставит. Не всем нравилось, хоть он и лэрд. А вот с вами, коли бы не хворать, я бы легла, милорд Джон. Вы добрый.

Я добрый⁈ Ничего неожиданней в жизни слышать не приходилось.

— Я принес обеты, Энн, мне этого нельзя.

— Жалость-то какая! — посочувствовала мне дрянная девчонка. — Такому красавчику — и нельзя!

Новая неожиданность. Ни одна из женщин прежде не называла меня красавчиком. Это меня-то, с рыжиной Стюартов, с бледными, льдистыми глазами, малорослого, со шрамом на лице, такого невзрачного против обычной яркости Хепбернов. Замарашки щедры ко мне: молочница Джин сделала мужчиной, служанка Энн возвела в красавцы. Чудны дела твои, Господи. Я не подал виду, однако тщеславно развеселился, и потому, возможно, пошутил там, где следовало быть серьезным, потому что от серьезности зависела не только моя жизнь.

— А что мне Симсу сказать, ежели он вызнавать станет? — спросила Энн напоследок. — Что вы меня здесь долго держали?

Понятливая.

— А станет?

— Конечно, без его глаза здесь ни одна муха не жужжит.

— Симсу скажи, что… доставила мне удовольствие.

Все добытое я отнес не Уиллу, а Францу. Уиллу надобно было велеть, что делать, обсуждать с ним нечего. Франц выбрал себе каморку под самой кровлей Колодезной башни и обустроился там в компании жаровни. Когда я вошел, он читал молитвенник, собираясь отойти ко сну, водя пальцем по строкам, и губы его беззувучно шевелились. Над его головой, за стеной, над крышей, раздавались шаги круглосуточной стражи Хермитейджа. Хаальс сразу сказал, что ему здесь «как дома», но, подозреваю, имел при том в виду не «Светоч Лотиана», а лагерь ландскнехтов где-нибудь в императорском походе. Выслушал он меня со вниманием, потом помолчал, потом перекрестил и указал на двуручник, по приезду мирно прислоненный им к дверной притолоке.

— Ты здесь во рву львином, сын мой, един среди рыкающих, и един смыслящий, — озвучил он мою мысль — и каждый испробует, не отщипнуть ли где от тебя кусочек, мягко ли…

Те, кто не спал в поздний час, сторонились и провожали меня глазами, словно неупокоенный дух кого-либо из жертв колдуна Сулиса. Я гадал, чего больше в их взглядах — враждебности или почтения? К враждебности мне было не привыкать, но почтение пригодилось бы больше. Снова, переходами, из Колодезной в башню Дугласов, проведать. Первое время я сходил с ума в Хермитейдже, не имевшем внутреннего двора, потом мне стало уютно в его тесноте. Лекарь бодрствовал у постели Патрика. Не то чтобы я скучал по нему или жалел, но надо же разузнать. Ведь этот кусок грешной страждущей плоти сейчас старший в семье. Спрашивать Симса, где именно лежат деньги Хермитейджа, мне не хотелось — лучше подождать, пока Патрик придет в себя.