Книга Младший сын, страница 55 – Илона Якимова

Почему?

Почему Ты не дал мне умереть?

Эта первая мысль, полная нестерпимой горечи разочарования, на миг вернула сознание, ощущение того, что я, к сожалению, жив. Голоса я слышал в бреду, потому ни за что не ручаюсь. Все плыло, как в тумане — в кровавом тумане боли. На сей раз у меня оказалась проломлена голова, за жизнь никто не давал и стертого пенни, как мне передали потом.

— Я этого так не оставлю, — голос матери.

— Конечно, миледи, ни в коем случае этого нельзя так оставлять, — старая ведьма Элспет МакГиллан. — Что вы хотите сделать?

— О, мало ли средств…

Окончательно пришел в себя я уже в лазарете — под присмотром отца Льва в лазарете «Светоча Лотиана», куда и был доставлен, не помню как. Я лежал, лежал и лежал долгие дни, пока заживала перебинтованная голова, молчал, не говорил ни с кем, даже с отцом Джейми, который бывал у меня едва ли не каждый день. Мне незачем было жить, но упорный дух, которым снабдил меня насмешливый Господь, но молодое тело, желавшее мирского существования, вытащили меня с той стороны Луны, где я плавал в бреду, в ледяном тумане беспамятства. Я снова начал жить, поднятый к жизни руками древнего лекаря францисканцев, рецептами лазарета, травами тамошнего огорода, молитвами настоятеля. Самым удивительным для меня было не то, что я выжил — об этом-то я как раз горько жалел, но то, что именно мастер Хейлс кинулся тем вечером к леди-матери, когда до него дошло, что настал мой последний час.

Шотландия, Мидлотиан, Эдинбург, «Светоч Лотиана», осень 1510

Но долгие часы, долгие дни потребовались мне затем не только чтобы научиться заново сидеть, стоять на ногах, ходить… но владеть речью и памятью — а это было трудно по первоначалу. Молодая человеческая природа заживляет любые раны, если ей не мешать. Но не человеческая душа. На той раны кровоточат беспощадно долго, и утешения ей не сыщется, кроме как молитвой и временем. Время шло для меня. Молился отец Джейми. Братья в лазарете проболтались, что он таки навестил своего коронованного кузена, когда я уже пятый день сгорал в лихорадке. Король же отвечал ему, что коли хочет полностью вывести меня из-под власти отца земного, так пусть поспешит передать Отцу небесному. Правду сказать, я и сам в те дни считал это лучшим выходом. Но Святой Франциск ужаснулся бы на небесах и не принял бы меня в число своих братьев на земле, услыхав, какие именно слова я обращаю к врагам своим… и непосредственно — человеку, который был повинен в моих ранах, в моем заточении. Что во мне тогда горело больней? Те самые раны или мысль, что я прошел все круги ада, и все-таки обманулся, все-таки был отвергнут?

— Ты не христианин, Джон, ты язычник, тебе больше пристало бы приносить с друидами кровавые жертвы, распиная несчастных на деревах священной рощи, — на первый раз сказал мне отец Джейми, пораженный моим красноречием, когда я все же заговорил.

— Я христианин, отче, крещенный как unblessed hand. Ничего не могу поделать с собой, со своей природой.

— Вот я и говорю — язычник, — и он вздохнул. — Как в воду кануло все, чему я учил тебя. Вас там что, в Хейлсе, поят кровью?

— И вскармливают мясом убитых врагов. Особенно на свадьбах. Вы не смотрите, отче, мой старший брат совсем не таков. Да и два полусредних — они почти что люди, они все… Им всем хорошо там, и только мне каждый раз все равно что снимают заживо кожу. Моя вина в том, что я родился младшим.