Книга Белокурый: Права наследства, страница 80 – Илона Якимова

Юная послушница-кларетинка затворяла за ним дверь холла, и ресницы ее дрогнули, но не осмелилась поднять глаз, когда праведник легонько провел кончиками пальцев по щеке в жесте, слишком вольно благословляющем, и пастырский аметист блеснул на его руке.

Садясь в седло, епископ Брихин размышлял о том, что весьма незавидное наследство оставил по себе потомству первый граф Босуэлл — если не считать земельных наделов, конечно.

Шотландия, Мидлотиан, Эдинбургский замок, апрель 1528

Джеймс Стюарт, милостью Божьей пятый король Шотландии этого имени, и в самом деле проникся симпатией к Патрику Хепберну. Дивный граф, которого здесь, в Эдинбурге, и король, и регент — тот сквозь зубы — больше называли по масти, Белокурым, по-прежнему почти каждый день проводил на скале, во дворце. Он делил с королем и деятельность, и скуку, и резвость, и печаль, и соколиную охоту, и оленью травлю, и ленивое ничегонеделание возле камина. Хепберн сделался в то время для него решительно необходимым — отчасти за свою красоту, отчасти за веселый нрав. Хепберн так искренне горел служить, и при том так несомненно не хотел за свою службу вознаграждения, полагая в самой службе королю единственное свое счастье… рядом с ним, державшим себя почтительно без подобострастия, Джеймс сам себе казался красивее, сильней, свободней. При близком рассмотрении Джеймс Стюарт по-прежнему производил на графа престранное впечатление. Железный Джон утверждал, что король плохо образован — что было правдой, но умен и коварен — в чем Патрик серьезно сомневался, доверяя собственным глазам и ушам. Джеймс был охоч до музыки и поэзии, но не умел ни петь, ни сочинять стихи, ни играть на каком-нибудь приличном королю инструменте. Он постоянно, все детство и отрочество, чему-то обучался, но не знал ни одной науки путным образом, и даже на латыни писал с чудовищными ошибками. Все его воспитание составляло некоторое умение танцевать, а все практические навыки жизни были почерпнуты из трактатов по искусству охоты. То, что Брихин принял в нем за коварство, Патрик полагал всего лишь потребностью в безопасности, в защите. В конце концов, большую часть жизни король провел, переходя из рук в руки, как ценный приз для очередного ловкого кондотьера. И за годы такого существования Джеймс выработал в себе неплохую привычку казаться безобидным, но с памятью — даже со злопамятством — у него был полный порядок. Это Босуэлл понял по легким словесным укусам, отпускаемым королем регенту постоянно, заметным именно в сравнении с той теплотой, которой король дарил его самого. Иногда Джеймс бывал благосклонен к Ангусу, иногда — нет, но расстояние между своей особой и регентом соблюдал неукоснительно, как если бы постоянно держал в руке обнаженный клинок — острием к противнику. Этот воображаемый клинок приопускался, только если к Джеймсу приближался Дуглас Килспинди — в персоне Серой стали было нечто, в его манерах, во взгляде, в мягкости, с которой обращался он к королю — что вызывало уважение, какое испытываешь к ядовитой змее. Джеймс Гамильтон Финнарт взирал на Босуэлла, словно на ручную обезьянку, внезапно вошедшую в милость, Сомервилл пытался занять денег, дамы шушукались, леди Флеминг злословила, Питтендрейк обаятельно улыбался, впрочем, тот улыбался всегда… а регент? Патрик с момента ссоры держал себя с регентом холодно, но учтиво, а для прочей публики умело изображал пустоголового малого — красавца и болвана. Но почему-то никакого недовольства со стороны регента в том, что Хепберн теперь слишком часто проводит время у короля, видно не было. И это сильно настораживало Брихина.