Книга Белокурый. Король холмов, страница 130 – Илона Якимова

«Натура, стало быть, крепче, чем кажется, странно, что это произошло только теперь… если перемогся в эту ночь, должен выжить», — думал Брихин, кладя руку на высокий белый лоб, липкий от пота. Он просиживал возле ложа племянника вот уж которые сутки, ел мало, почти не спал, молился не очень много, скорей сосредоточенно думал куда-то в сторону неба, обвязывая мокрыми тряпками голову графа и вместе с Йаном МакГилланом перестилая влажнеющие простыни. Постом, молитвой и узилищем Брихина было не сломить, и дьявол остерегался являться ему, опасаясь скептического ума Джона Хепберна, который попросту не верил в этого врага христианских душ. Однако знал Брихин и то, что душа, даже в отсутствие дьявола, есть великий тайник и сложная загадка, и здравие ее зависит от мелочей, и хребет ей ломает легкая соломинка, когда уже, казалось бы, самое страшное позади.

Глядя, как горит в огне племянник, думал Брихин еще вот о чем — где ошибся он лично. В том ли, что отказал Патрику в попытке побега? Но мало просто бежать, Эдинбургский замок — это вам не Рэби; помимо случайностей, от которых Босуэлл мог погибнуть при бегстве, это привело бы к прямому восстанию против сюзерена и необходимости вести войну как в своих землях, так и по всему королевству. Королевство мало волновало Брихина, но семья Хепберн была недостаточно сплоченной, чтобы выдержать такое испытание, не расколоться и сообща вознести своего графа на вершину фортуны. Да и сам глава рода, покосился на него Джон, не был готов к затяжной и длительной войне с королем. Патрик Хепберн, третий граф Босуэлл, еще недостаточно извращен сердцем, чтобы противостоять Стюарту. Даже после предательства, тюрьмы, побега, восстания, позови его король для мирных переговоров… он бы пришел, конечно, а дальше случилось бы все то же, что с Джоном Гилноки Армстронгом. Странная натура короля, где в равных долях были смешаны благородство, лживость, коварство, мошенничество, сентиментальная чувствительность, трусость, глуповатость, прозорливость, привязчивость, мстительность, делала почти невозможной игру по правилам. Тогда следовало, вероятно, еще раз подкупить Джеймса Стюарта? Брихин вздохнул и нахмурился. Он поднял налоги с арендаторов вдвое, он выжал все соки из хозяйств и кладовых трех замков Босуэлла и даже запустил лапу в церковную казну собственной епархии, но не смог собрать заново той суммы, которую он внес первым залогом. Кроме того, не было никакой гарантии, что, получив деньги, король вновь не обманет Хепбернов, ибо прецедент налицо, а старший брат Болтон до сей поры ставит ему в вину разбазаривание богатств семьи и вскрытие его личного тайника в Хаддингтонской церкви, как будто бы именно это не обеспечило ему, Болтону, освобождение.

Что оставалось? Душа, чувства. Морэй писал, что Его величество погрустнел и был весьма впечатлен трогательной историей с монограммами, стало быть, не зря бастарды приора добрую неделю портили стекла в замке… Морэй превосходно отыграл интермедию, толстый пройдоха, однако толку от этого Брихину не было никакого. Благодаря широкой сети знакомств епископа и его щедрости, подле короля то тут, то там находился человек, который с печальной миной вспоминал о красоте, уме или доблести графа Босуэлла, и Джеймс был вынужден выслушивать похвалы плененному кузену, хотел он того или нет. Но почему-то в данном случае воспоминания не смягчали сердце короля, и даже более того. Монсеньор Данбар раздраженно рекомендовал упрямому епископу более не надоедать Его величеству просьбами о помиловании родственника, если Брихин не хочет неприятностей для себя лично. Брихин не хотел неприятностей, Брихин искал лазейку. Как политик, епископ вполне понимал короля, но придерживался той точки зрения, что корыстолюбие в Стюарте взяло верх над логикой — или Данбар не осмелился посоветовать королю единственно верное. Если уж ты заковал в железо всех главарей границы и желаешь их укротить, то сделать это можно только одним способом. Убить. То же, что король, даже обобрав, отпустил их, сотворило ему врагов среди приграничников куда худших, чем они были до того. Поэтому, если Джеймс возьмется за ум, то быть племяннику без головы. А вот если сглупит, поддавшись алчности или сердечной склонности… Но пока что Джеймс Стюарт бил все — и тонкие, и грубые — расчеты Джона Хепберна, и это очень раздражало епископа.