Книга Белокурый. Король холмов, страница 132 – Илона Якимова

— Я пока не хочу умирать, — сознался юный граф.

— Это похвально, но в чем еще вопрос?

— Как по-вашему, что нам уготовано после смерти?

Епископ молчал еще дольше, глядя мимо графа, перед собой, затем соединил пальцы рук жестом столь клерикальным, что удивительно было — до какой степени выучка въелась в плоть и кровь. Он далеко не был уверен, что поступает правильно, более того, эти слова могли стоить ему карьеры, если не жизни, и все-таки он отвечал племяннику именно то, что думал:

— В рай я не верю — для нас, ада нет…

Тот, и правда, смотрел на него во все глаза. Но был не столько напуган, сколько глубоко удивлен:

— Но почему, дядя? Я имею в виду — рай…

— В этом есть что-то от сделки, граф. Ни один приграничник, будь он Хепберн или кто еще, не подходит к границе вечности, не будучи запятнан десятками убийств, изнасилований, грабежей, то есть — нарушившим большую часть заповедей. Отчего же должен я верить, что простое признание собственных злодеяний снимет неизбежную кару воздаяния? Что от того, что я только назову их вслух, свои грехи, мне будет дарована жизнь вечная, вечное блаженство? Или мне удастся купить ее фунтовыми свечами, пожертвованиями в монастыри или даже предсмертным постригом в монахи, как иногда поступают миряне? Бог слишком велик, чтобы размениваться на мелкое. Нет, рай — не для Хепбернов… или не для меня. Что же касается ада… я жил в аду до тех пор, пока не умер мой отец, — Брихин первый и единственный раз при Патрике назвал так покойного первого Босуэлла, — мне ли страшиться преисподней? Ад — то, что человек создает себе на земле, и все мы последовательно прикладываем к этому руку. Я не жду ничего, и не боюсь смерти, а смерть ранняя даже и предпочтительней.Кто умирает молодым, засветло возвращается домой. Он не испытывает старческой немощи и болезней увядания, он благословен, как низшие твари земные — кончиной внезапной, короткой и быстрой… если повезет, конечно. Были дни, когда именно о ранней смерти молил я Господа — всякий день, отходя ко сну. И всякое утро, просыпаясь живым, горько корил я его за то, что не внемлет мне…

— Отчего же, ваше преподобие?

Епископ долго смотрел на него, словно искал в чертах сходства с кем-то, давно ушедшим, а после сказал:

— Юность — время сильных страстей, но также и время сильных горестей. Я очень любил вашего отца, граф, но порой думаю, что Адаму был сужден самый счастливый жребий из всех нас, сыновей первого Босуэлла. Душа его засветло вернулась домой, и я за нее не тревожусь.

Холодок по коже пробрал Патрика, как если бы услыхал он слова пророчества, которое сбудется непременно.

— Быть может, для него одного я поверил бы в рай, если б мог… вы же, граф, живите долго и любите жизнь, как сумеете, но не надейтесь продлить себя после смерти, думаю, вас ждет разочарование… там нет ничего. Пустота. Даже древние греки с их тенями на берегу Стикса показались бы утешительны, но, боюсь, все же это не так…

— А как же Иисус? Он ведь, смертью смерть поправ, даровал нам жизнь вечную.

— Иисус, я полагаю, в большой степени — метафора… — в этот момент епископ Брихин, взглянув в побледневшее лицо юного племянника, наконец осознал, что говорит лишнее. — Ну, будет, ваша милость. Теология — определенно не ваш конек.