Книга Белокурый. Король холмов, страница 144 – Илона Якимова

Англия, Лондон, лето 1532

Двор Генриха ошеломил его. Балы, охоты, празднества, итальянские музыканты, французские моды, немецкие художники, английское озорство. И непременно во главе всякой затеи — Его Величество самолично, Генрих Английский, принц, которому мало было быть просто Высочеством. Джеймс Пятый был похож на своего дядюшку и мастью, и склонностью к галантным приключениям, но до дядюшки ему было куда как далеко.

Большой Гарри нравился Белокурому, несмотря на то, что внешне воплощал собой самый нелюбимый графом тип сассенахской внешности. Высоченный, могучий, рыжий бык, выделявшийся в любой толпе благодаря росту, что делало особенно смешным манеру короля, принимая участие в маскараде, притворяться неузнаваемым. Первый боец на ристалище, первый танцор в зале. И первый мужчина среди своих придворных дам, понятное дело. И он был умен и тонок в политике, как сам сатана, он был одновременно чувствителен и безжалостен — как все это было знакомо Патрику по его собственному государю! — а личную выгоду и интересы короны ценил много сильней всех прочих, иногда вполне человеческих чувств. Сорокалетний Генрих Тюдор был восхитителен — и очень опасен.

Со своей стороны, Генрих был немало позабавлен тем, что отпетый приграничный рейдер и дважды государственный изменник Белокурый Босуэлл оказался и впрямь исключительно красивым двадцатилетним юношей, которому, казалось, пристало брать в руки лютню куда чаще, нежели меч. Первый же турнир, на котором копьем шотландца был внезапно выбит из седла тяжелый Саффолк, разубедил в этом короля. Первая же тайная встреча за закрытыми дверями, тягучий полуночный разговор научили не столько доверять своему молодому союзнику, сколько относиться к нему со вниманием. Поневоле Генрих проникся к Патрику симпатией, обнаружив в Босуэлле и схожие вкусы, и схожее воспитание — один вырос почти что в монастыре, другого готовили к епископскому престолу Кентерберри. Правда, куда больше возвышенных теологических диспутов на теперешний момент короля занимали темы вполне земные: сослав в глушь «вдовствующую принцессу Уэльскую», Генрих с помощью лучших богословов и законоведов пытался опровергнуть ради темных глаз и амбиций иной леди свой собственный многолетний брак. А Босуэлл был в разговоре гибок, как ореховая лоза, уклончив, как легкая лодка, лжив, как король холмов, и обольстителен, словно женщина.

— Итак, граф, что вы можете мне предложить?

Белокурый очаровательно улыбнулся:

— Все, что будет угодно Вашему величеству, начиная от моего меча и заканчивая моей жизнью.

— На кой-черт мне ваша жизнь? — удивился Генрих Тюдор. — Я не дама, чтобы требовать подобных подношений. Скажите, что вы можете, а жизнь оставьте пока при себе.

Он мог все — или он так говорил, но деньги брал так, словно мог вдвое больше. Это подкупало.

— Томас, — сказал король Англии Кромвелю, когда за Босуэллом затворилась дверь кабинета Его величества, — подумай, чем нам может быть полезен этот шотландский подонок…

Это было лето равно веселое и беззаботное в его жизни, ибо он наблюдал один из лучших спектаклей на сцене жизни. Анна Болейн, с ее лицом капризной кошки и грацией болотной гадюки, уже и в мыслях, и на деле составляла собственный двор, при том, что законная королева продолжала здравствовать в изгнании, вызывая у всех честных католиков глубокое сочувствие.