Книга Белокурый. Король холмов, страница 198 – Илона Якимова

Муж уже стоял в двух шагах от постели, в руках его — рубаха, глаза холодны.

— Ну? — переспросил он. — Так в чем же дело, Агнесс?

Патрик редко называл ее по имени, только когда бывал не в лучшем расположении духа, в иное время с губ его срывалось коротенькое «жена», или «моя леди», или какое-нибудь ласковое прозвище.

— Лучше бы ты ударил меня, чем говорить со мной так… равнодушно! — сказала она со всей силой застарелой боли. — Я знала б хотя бы, что ты хоть что-то чувствуешь ко мне… гнев или раздражение, хоть что-нибудь, Патрик! Ты не спишь со служанками в доме, где я живу — в этом все твое уважение ко мне? За этот год ты не удосужился хоть раз написать мне!

— Я не пишу писем, ты знаешь.

— Ты лжешь! И ты приходишь ко мне, как на постоялый двор, переночевать, утолить голод, похоть и двигаться дальше — вот что тебе нужно!

— Ты предпочтешь, чтоб я не приходил вовсе?

Это уже рычание пробудившегося льва.

Но Агнесс было все равно. Она сама пылала от гнева и теперь не отступила бы при любой угрозе. И в этот миг, с разметавшимися рыжими волосами, что особенно нравилось Белокурому, с сияющими глазами, облаченная только в сорочку, была так хороша, что граф залюбовался ею, не обращая ни малейшего внимания на сыплющиеся на него упреки.

— Я предпочту, — теряя голову, отвечала графиня Босуэлл, — получить развод, чем терпеть твое безразличие!

Повисла пауза. Патрик склонил голову к плечу, со вниманием рассматривая супругу, потом в лице его мелькнуло нечто весьма неприятное.

— Не выйдет, — отвечал он на редкость спокойно, хотя Агнесс ожидала взрыва. — Я — дееспособный мужчина, наш брак состоялся, ты была девицей, ты родила мне сына, ни один из нас не болен проказой, не продан в рабство, не в плену, не пропал без вести, я ни разу не высек — не то, что не избил тебя… и, видимо, зря… какую причину для развода ты назовешь в церковном суде? Мои прелюбодеяния? А как ты думаешь, каково будет решение суда, если в нем поучаствует мой дядя Джон Брихин? Или мой кузен Бинстон Морэй? Отнесутся ли они с пониманием к твоим страданиям? Тебе не уйти от меня, Агнесс, пока я этого не захочу. А я этого не хочу. Если угодно, можешь считать это проявлением моих чувств. Ты — моя, а я так просто от своего не отказываюсь…

У графини кружилась голова и было темно в глазах — не только от его слов, но от того, как он это говорил: насмешливо, жестко, обжигающе равнодушно. Сквозь пелену слез, набегающих на ресницы против воли, как в зыбкой воде ручья, еле различала она фигуру мужа — он был огромен, и занимал собой почти полкомнаты. И он был огромен в той части сердца своей жены, которую занимал.

— Другое дело, — продолжал муж все с той же скверной интонацией отчужденности, — что год — это и впрямь большой срок… многое могло перемениться, пока меня не было дома. У тебя есть мужчина, к которому ты хочешь уйти от меня?

«Что с нею стало? Она изменила вам?» — звучал в это мгновенье в его голове звенящий порочным интересом вопрос графини де Трай. Как же самоуверен он был тогда в своем ответе… внезапно безупречный граф Босуэлл ощутил, и весьма болезненно, самую простую вещь: уверенность мужчины всегда лежит у ног женщины, с которой он близок, и, чем ближе женщина, тем проще ей растоптать любую мужскую неуязвимость. Земля, казалось, изогнула хребет у него под ногами, пока он ожидал ответа. Нет, не любил, но мог бы убить, наверное, если бы она сейчас созналась в подобном предательстве, потому что хуже измены в любви только обман доверия. Не так уж много кому доверялся в своем сокровенном Патрик Хепберн, граф Босуэлл.