Книга Белокурый. Король холмов, страница 255 – Илона Якимова

Он пребывал не в духе довольно давно — говоря откровенно, всякий день своего изгнания на чужбине, но выливалось наружу это в самый неожиданный момент. Босуэлл никогда не был сентиментален, но теперь воспоминания приходили к нему во снах, как к Джеймсу Стюарту — мертвый Финнарт, и с той же безжалостностью брали за глотку. Он утомлялся от постоянной жары, от еды, от влажности, от мелкого воровства, от людных Мерчерий, которые каждый день пропахивал своей кобылкой, направляясь от Сан-Кроче к Сан-Марко, от гнилой воды и даже от хорошего вина, хотя большей частью попадалось посредственное. Он тупел, проводя вечера в Ка-Дандоло у Харвела, бессмысленно любезничая с его супругой и напиваясь с хозяином дома. Он скучал от безделья так, что сводило скулы, и даже итальянские слова вываливались из памяти напрочь. Он молчал, глядя в зеленоватую мутную воду канала, опуская в нее руку через борт гондолы. Он считал недели и думал только о том, что сейчас, по весне, в прохладе, стада галлоуэев и овец выгоняют на верхние пастбища в холмах, что скоро — День майского древа, что с караульной галереи Хермитейджа в такую погоду видно на сотни миль окрест… и даже за сизые спины гор на западе. Он нимало не тосковал ни по двору Джеймса, ни по собственной семье в Крайтоне, ему почему-то помнилось кусками, короткими вспышками прежнее, совсем другое: как он сидел, десятилетний, считая корабли в гавани, на стене Сент-Эндрюсского замка, затем мертвое лицо прадеда, с уже запавшим ртом — в часовне, первый стальной взгляд на него молодого Джона Хепберна, бешеная скачка от Стерлинга до Эдинбурга и обратно, алые от крови лапы Рональда, свежующего овцу, Агнесс, сонная, теплая, перед ним в седле, прижимающаяся к его груди в свадебную ночь, первый толчок ребенка у нее во чреве… какие-то осколки его настоящей жизни, хрупкого сосуда, разбитого там, вдалеке, куда он не имеет права вернуться по воле того самого мальчишки, которому когда-то помог спастись из Фолкленда. И глухая ярость, тем паче мучительная, что он осознавал ее бесплодность, поднималась в нем — ярость всех Хепбернов, живых и мертвых, слитых в нем воедино… Молот, видя, как граф бледнеет и продолжительно молчит, обменивался с МакГилланом понимающим взглядом, но до поры обходилось. Графу седлали коня или подавали гондолу, и он отправлялся куда-нибудь на дальний остров лагуны, тщась убежать от причуд собственной памяти, и вытерпеть, и презреть, и, наконец, научиться ждать — но раз за разом после таких коротких побегов его выбрасывало на пьяцетту, опять без сил, опять жаждущего расплаты, опять неутоленного в самом жарком, в самом дорогом.

Хепберн, который не убил Стюарта. Нет, он не собирался прожить остаток жизни с этим внутренним клеймом. Однажды все это закончится — король допустит ошибку. Король простит или позволит вернуться, и тогда… Он еще молод, ему всего двадцать девять, и это, все это, нищета, немощь, безвестность — конечно, не может быть вечным… наступит день, когда его изгнание завершится. Патрик Хепберн верил в это истовей, нежели в бессмертие души. И он закрывал глаза, обращая лицо к небу, к слепящему даже в час заката солнцу над волнами, багровому, погружающемуся в ало-лиловые воды моря — нет, вечной была только она одна, жемчужина, укрытая в зыбучих песках лагуны, так же, как он, пленница еще несбывшегося завтрашнего дня, его женщина, его Венеция.