Книга Белокурый. Король холмов, страница 262 – Илона Якимова

Это была не любовь, но как бы это была любовь. Это был расчетливый флирт, но оба знали, куда он ведет, женщина — по своему искусству, мужчина — по своей непреклонной воле. Это было объятие друзей, противоборство умелых противников. Никто не желал сдаться первым, хотя каждый все-таки желал сдаться, но так, чтобы сохранить лицо. Если Аретино решил разнообразить досуг своего шотландского приятеля, то ему это удалось вполне, но писатель и лишился его общества тоже, потому что чаще, чем у рыжей куртизанки, Босуэлла не видали нигде. Он даже стал пропускать еженедельные попойки у Харвела, и только скъявоне маэстро Бартоломео оставался по-прежнему верен. Фаустина, со свойственными ей любопытством и эксцентричностью, как-то посетила школу ломбардца и, когда МакГиллан вытирал влажный от пота торс графа, закончившего бой, темные глаза ее задержались на шрамах Босуэлла, на скульптурной чистоте его тела, с тем нечитаемым выражением, что у любой другой женщины означало бы острое влечение… но у нее не превратилось и в легкую поблажку к поклоннику. Когда Патрика первый раз попытались подстеречь в узком переулке вблизи ее дома, она только рассмеялась его залитому чужой кровью плащу и порекомендовала удачней выбирать места для прогулок. О втором и третьем случае он умолчал. Аннунциате в те ночи приходилось так жарко, что однажды она, вопреки всем своим правилам, устроила скандал и раскричалась, требуя от графа взять себе еще одну женщину или уж мальчика на крайний случай, потому что не желает лишаться под ним жизни, сколь бы ни был синьор красив и одарен в любви.

Однажды она почти далась в руки, но все-таки соскользнула с крючка.

Синие глаза, сощуренные на море, слепило адское солнце юга, делало их еще невозможнее, острей, лазурней обыкновенного. Кудри, выбившиеся из-под боннета, выгорели до светлого, почти до платины. Поблекший тартан «гордон-хантли» был между ними и предательским песком лагуны, и песок струился меж пальцев, твердя о вечности, о бренности, о времени, когда Хепберн лениво выпускал его из горсти, любуясь на строгий полет песчинок к земле — мгновенья в твоей руке.

— Любовь, Фаустина — вот для чего Бог создал женщину. И мужчину также. И это я умею.

Мужчина и женщина лежали в объятиях друг друга на старом клетчатом сукне и были, тем не менее, весьма далеки друг от друга. Она только улыбнулась в ответ, рыжая кошка, притулившаяся к его теплому боку, как тот белый песок, постоянно утекающая из рук:

— Все это умеют, граф, и вы, и последний козопас. Вы говорите ведь со мною не о любви.

Над гребнем насыпи, по верху песчаной отмели в отдалении выстроились слуги — носильщики портшеза, арапы с опахалами, конная охрана монны Фриули. Кобылка графа уныло нюхала соленый воздух — поживиться тут было нечем. Свита в полсотни человек наблюдала за расположившейся на берегу лагуны и беседующей парой, своим отдалением в триста шагов обеспечивающая и публику, и уединение одновременно.

— Об обладании, верно, душа моя, — Босуэлл не глядел на Фаустину, он, щурясь, смотрел в набегающие на песок волны, не обратив на «козопаса» внимания. — О чем же еще говорить мне с вами? Я говорю о том, что умею и чего желаю. И из чего вы, моя дорогая, сделали ремесло. Впрочем, вы правы. По моему мнению, все, на что годится женщина — это раздвигать ноги. Это лучшее, что умеет каждая из вас, и за этим вас создал Бог.