Книга Белокурый. Король холмов, страница 265 – Илона Якимова

…не в моих силах преподнести вам дар больший, нежели средство в кратчайшее время постигнуть то, что сам я узнавал ценой многих опасностей и тревог.

Он благодарил провидение, что выучил именно тосканский диалект, это позволяло ему читать с листа без запинки, и однако послал к Пьетро за умелым толмачом — с первых строк захотелось ему иметь тот же текст на латыни, ибо книга явно просилась в библиотеку к Брихинскому епископу — навечно.

…если вы соизволите внимательно прочитать и обдумать мой труд, вы ощутите, сколь безгранично я желаю Вашей светлости достичь того величия, которое сулит вам судьба и ваши достоинства.

Он ощущал эти слова, и правда, словно звучащие к нему лично. Человек, которому была посвящена рукопись, умер давным-давно, и свыше десяти лет назад угас в Сан-Кашано ее невероятный автор, вернул Господу грешную душу и тот, кто послужил автору образцом для безупречного правителя… однако слова были живы, слова били в цель, и они взывали к самому сокровенному, цепляли нутро на злой крючок расчета, логики, обещания поживы. Это было — как говорить с железным Джоном, но лучше, чем говорить с Джоном, потому что чернила и бумага избавлены от обертонов и интонаций, и ничто не отвлекает тебя от сущности, от содержания. Патрик Хепберн наконец-то чувствовал себя живым, дышащим, настоящим — впервые с того времени, как покинул Лиддесдейл, как вышел из смертельной игры с королем. Шепот мертвого мессера Никколо, проникающий к нему в слух с листа, разбудил его от праздности, от ленности ума, и он внимал, пил, очаровывался — тем верней, чем глубже было созвучие его собственным мыслям — так, словно именно к нему, к нему одному обращал незнакомый ему Макиавелли, скромный выходец из народа, свою дерзкую, циничную проповедь.

Апология власти, оправдание любого средства, направленного на достижение цели. Объяснение любой ошибки, допущенной им по дороге сюда — в изгнание, спасибо, что не на плаху. И отпущение каждого греха, в том числе — в случае успеха… От максим мессера Никколо даже Белокурого порой прохватывало морозцем по хребту — не от смысла, но от спокойной, безжалостной логики, от почти обыденной скуки, с которой они излагались — жаркое тело женщины рядом возвращало его к реальности, но морозная игла уходила глубже, тоньше, в самое нутро, в теплое сердце, и оседала там, и сообщала кристальную ясность рассудку. Свежая голова — то, чего он был лишен во время скитаний по Европе, в тягучие дни венецианского безделья, пока бесцельно бродил по калле и кампо, скупо и редко молился в церквях — светлая голова, взгляд на свое прошлое, прозрачный и холодный, как воды залива Сент-Эндрюс в ноябре. Взгляд, направленный внутрь, свежевал прошедшее, сдирая шкуру с самых тонких и дорогих чувств. Взор поверх голов врезался в грядущее, в его будущее, которое он теперь видел перед собой так ясно, так безупречно. Макиавелли исповедовал, разрешал, убеждал, наставлял — и Патрик Хепберн смеялся и злился над страницами его книги, построчно узнавая себя: как есть, нагишом, без прикрас.

По каковому поводу уместно заметить, что людей следует либо ласкать, либо изничтожать, ибо за малое зло человек может отомстить, а за большое — не может; из чего следует, что наносимую человеку обиду надо рассчитать так, чтобы не бояться мести.