Книга Белокурый. Король холмов, страница 267 – Илона Якимова

Отсюда следует, что государь должен усвоить то, что заключено в природе и человека, и зверя.

Незачем учить его очевидному — потому что природа зверя запрятана в нем глубоко, под шкурой обаятельного мужчины, образованного собеседника, изящного кавалера. Потому что такова природа всех Хепбернов — от давних лет до недавних дней, от Оттербурна до Флоддена. Но все же, как вовремя напомнила о том ему, изнывающему в безвестности изгнания, эта странная книга.

Каждый знает, каков ты с виду, немногим известно, каков ты на самом деле.

Он не слыхал доселе фразы на шотландском, так верно определившей его сокровенную суть. Видно, нужно было, чтоб перлы прозрения просы́пались здесь, в далеком лживом краю, на чужом языке, из рук любовника отказавшей ему содержанки… Женщина рядом с ним давно спала, укрывшись простыней с головой, свеча оплывала в плошке возле постели, бездонная итальянская ночь заползала в узкое окно, разрываемая хриплыми выкриками гондольеров. Последний шорох последнего листа, замирающие в вечности слова мертвеца, обладавшего при жизни поистине дьявольской прозорливостью. Какая разница, тьма или свет вдохновляли его, тоже изгнанника, в Сан-Кашано, если слова наконец нашли своего подлинного читателя, своего адресата?

И все-таки я полагаю, что натиск лучше, чем осторожность, ибо фортуна — женщина, и кто хочет с ней сладить, должен колотить ее и пинать — таким она поддается скорее, чем тем, кто холодно берется за дело. Поэтому она, как женщина, — подруга молодых, ибо они не так осмотрительны, более отважны и с большей дерзостью ее укрощают.

И, видит Бог, он знал женщину, которая станет его фортуной, когда он убьет ее мужа. Последний лист перевернут, выпит последний глоток отравы.

Остальное надлежит сделать вам. Бог не все исполняет сам, дабы не лишить нас свободной воли и причитающейся нам части славы.

Он долго лежал без сна, глядя в смутно белеющий во тьме потолок… и улыбался тому, что видел внутренним взором.

— Вы изменили мне с вашей наложницей, граф? — с ехидцей приветствовала его монна Фриули, когда он вернулся, едва ли не выучив рукопись наизусть. — И с любовью к чтению? Вот уж не знаю, ревновать вас или жалеть…

Мужчина, куда более пригодный убивать, чем любить, и женщина, сделавшая себе из любви доходное ремесло — они ведь были одно и то же, одна материя, одна душа, воплощенная в разных телах — он понял это только сейчас. Дерзкий и непокорный дух, гибкий и беспокойный ум, всегда искавший себе предмета, на чем заостриться.

— Завидовать, Фаустина, — парировал Белокурый, — ибо с новым знанием я стал порочней, чем был, а это полезное качество в жизни.

— О! А я полагала, что для этого пригодней «Сонеты» нашего друга Аретино! — засмеялась она.

— Наш друг Аретино пишет о натуре. При том немногом разнообразии поз — допускаю, что вам об этом известно больше, чем мне — что доступны для соития, отнюдь не отверстия в человеческом теле являются источниками греха. Неужели же вы, именно вы, дорогая Фаустина, считаете пороком дела постельные? Не разочаровывайте меня — я-то говорил о душе…

Они понимали друг друга тем полней, что оба обладали бесстыдством язычников в отношении тела.

— И что ваша душа, мой милый?

Легкая улыбка, лукавая и пленительная, танцевала в уголке губ шотландца.