Книга Белокурый. Король холмов, страница 269 – Илона Якимова

— Женщина, кто же еще. Или две женщины не поделят столь лакомый кусок… Или одна из них возненавидит вас. Или другая станет любить слишком сильно. Или обе страсти соединятся в одной из дам, и она не сможет выбрать между ненавистью и любовью, предпочтя уничтожить сам предмет этих чувств. Вы ведь способны чудовищно истерзать нежное сердце, мой прекрасный друг.

— Чудовищно? — переспросил Белокурый. Он первый раз получил подобный эпитет от дамы.

— О да, — та взглянула на него одним из своих особенных, просачивающихся в душу взоров. — В вас есть какая-то неведомая мне тьма…

Но граф понял ее по-своему:

— Я никогда не поднимал руку на женщину, с которой делил ложе.

— Разве? — молвила, усмехнувшись, его приятельница. — Ну, всему свой черед! И кто сказал, что я говорю только лишь о побоях или насилии? Однако к делу. Отчего ж вы не сдаете? Возьмете у меня денег? — коварно спросила она. — На еще одну маленькую бассетту?

Она в очередной раз вытянула за карточным столом всю мелочь из его споррана. Один из тех вечеров, которые они обычно проводили за картами, греческим вином и беседой, только и всего.

— У вас? Нет, благодарю.

— Не берете у женщин?

Белокурый хмыкнул, окинул ее с ног до головы теплым взглядом:

— Будь вы моей любовницей, Фаустина, взял бы, не задумываясь… а так-то за какое счастье вам меня благодарить и одаривать? Я еще не оказал вам подобной услуги.

— А вы дорого себя цените! — улыбнулась она, впечатленная дерзостью.

— Куда дороже прочих, — кивнул граф, — и в этом вас не должен обманывать мой потрепанный вид. Я стою своих слов.

— Все так говорят.

— Возможно. Однако я — не все.

Она промолчала. Босуэлл поднялся из-за стола, неторопливо прошел по пустому залу к стрельчатой дверце на балкон — через распахнутые створки в дом входила луна, огромная, круглая, серебристая, низко повисшая в точности над колокольней монастыря на Сан-Джорджо-Маджоре. Несколько мгновений он пил лунный свет, чуть запрокинув лицо к черному небу, и другое, северное светило тревожило ему душу, и свирепый вой глухо раздавался где-то на границе памяти и сознания… снова будет луна!… луна — вот подлинная любовница настоящего приграничника. Он жаждал возвращения больше, чем женщины, почти, как женщину. Противница за карточным столиком наблюдала за ним молча, хищно, внимательно, словно зверь в засаде.

— Такая ночь, Фаустина… как же это вы, с вашим чувством прекрасного, остались сегодня одна?

Внезапно он подумал о том, как заманчиво сиял бы в лунном свете молочный оттенок ее кожи, если бы извлечь даму из всех этих тряпок и побрякушек, если бы она позволила любоваться ею без прикрас и условий. Из троих покровителей Фаустина недавно дала отставку одному, сенатору Контарини, и сегодня, в прежде предназначенный тому вечер, оставалась с Босуэллом — как всегда, готовая покориться его умению говорить, но не навыкам в любви.

Куртизанка с легкой улыбкой опустила взор, потом подняла на него очи, ресницы вспорхнули, как медленно открывающиеся пушистые крылья ночного мотылька:

— Именно с моим чувством прекрасного… я не одна в эту ночь.

Босуэлл обернулся, на лице его мелькнула усмешка и в голосе — недоверие к услышанному:

— Считать ли это приглашением?

Фаустина поднялась с места, медленно прошла по дорожке лунного света к нему на балкон, взглянула снизу вверх… и опять, как каждый раз, удивилась тонкой красоте этого мужского лица, сурового, надменного, гордого. И, как каждый раз, наклонившись к ней, Босуэлл пропал в бездне ее темных глаз, бархатных, отравленных вечной негой — любви и смерти.