Книга Белокурый. Король холмов, страница 272 – Илона Якимова

Он молчал, размышляя об этом, рассеянно рассматривал крышку карточного столика — все та же смерть Актеона. История, типичная для него самого, и, прямо сказать, поучительная — всегда он оказывался посреди женской стаи, которая не могла договориться об очереди. Женщин нужно держать на сворке, в противном случае эти дьяволовы суки сатанеют.

В подтверждение его думам острый визг раздался от обеденного стола — на пол полетели блюда, соскользнула скатерть, брызги вина, хруст стекла, площадная ругань… сестра Кьяра вцепилась в волосы монне Лизе, и смысл ее упреков, внезапно вошедший в слух Белокурого, вызвал недвусмысленную ухмылку на его лице.

Мужчины подзадоривали дерущихся и делали ставки, пока слугам наконец не удалось заломить руки за спину разъяренной Кьяре Контарини, выволочь из комнаты. Пощипанная монна Лиза заискивающе улыбалась хозяйке дома, не пытаясь прикрыть разорванный почти до пупа лиф — дешевая девка, неоднократно пытавшаяся разведать дорогу в постель шотландца.

— Надо же, они впервые перессорились из-за мужчины, Босуэлл, — рассеянно заметила сей момент оказавшаяся рядом с ним Фаустина, и вдруг острый взгляд ее уколол Белокурого. — Быть может, возьмете двоих?

Разочарование, граничащее с отвращением, поднялось в нем — и это женщина, которой он доверял свои сокровенные мысли? Она и вернула его только затем, чтоб сделать посмешищем — не в этом случае, так в другом. Она вернула его — мстить, а вовсе не для любви. И месть ее будет груба, как у всякой безродной твари, и нацелена на то, чтоб и самого графа окунуть в помои бордельной склоки.

— Хоть четверых, — отвечал тот с легким презрением. — Еще попросите меня сделать это публично, Фаустина. Я вам не ярмарочный шут, как многие… из присутствующих.

И вот тогда впервые монна Фриули увидала северного графа, как он есть — кузеном короля и королем холмов — что-то божественно-надменное проглянуло в его чертах, тень огромной мощи и власти легла на нищего шотландца и преобразила его природную красоту в грозный облик гневного архангела. С изумлением куртизанка почувствовала себя так, словно ее накрыло приливной волной на лагуне… и, выдержав его долгий, потемневший взгляд, исполнила почтительный реверанс, склоняясь к ногам Белокурого:

— Покорно прошу прощения за дерзость, ваша милость.

В низком вырезе корсажа трепетала вздохом теплая, сладкая грудь, змеи рыжих кос, перевитые шелком лент и тяжелыми нитями жемчугов, спали на точеных плечах… в зале начали перешептываться. Они составляли пару странную и загадочную: покорная дама, облаченная парчу, и высокий гневный красавец в бедняцком диком наряде… две дюжины взглядов, мужчин и женщин, скрестились на Хепберне, разве что не прожигая на нем дыру. Ропот вскипал в салоне, шел от стены к стене — недоуменный, но наконец признающий их несомненную связь. Босуэлл наугад протянул руку, взял у слуги бокал вина — пригубил, сделал большой глоток, не отводя взора от женщины. Граненое, алое с позолотой муранское стекло с треском рассыпалось на осколки в сжатом кулаке… он небрежно стряхнул с ладони густой винный осадок вместе со стеклянной крошкой.

— Вы прощены, прелесть моя, — обронил граф Фаустине, приподнимая ее из реверанса за подбородок.

Не дожидаясь от дамы больше ни слова, он повернулся и вышел из дома монны Фриули, чтобы в дальнейшем воздерживаться от визитов.