Книга Белокурый. Король холмов, страница 274 – Илона Якимова

— Не смотри на меня так, мальчик, я не похож на твоего отца…

Но, когда он вернулся уже к своему началу, тьма почему-то расступилась, над головой в черной стеклянной воде появилась промоина, пятно мутного света, и он стал выплывать, выплывать, туда, к поверхности, рывком, из последних сил…

— Лучше бы взяла деньгами, право слово…

Это имело полный вид горячечного бреда. Когда он вернулся и открыл глаза, окружающая тьма некоторое время вокруг него казалась неодушевленной, потом возвратилось зрение, и вокруг заплясали красноватые пятна огня, потом…

— Что? — склонившееся лицо Пьетро, в свечном свете облитое фантастическими тенями, встревоженное, с всклокоченной бородой, глаза, полные тревоги, непонимания. — Что вы сказали, друг мой?

— Лучше бы взяла деньгами, эта ваша сучка, художница чувств… травить-то зачем⁈

Писатель, просидевший возле его ложа неотлучно почти трое суток, ухаживавший за ним, как сиделка, с неослабным вниманием, в тоске ожидающий неизбежных признаков агонии, понял, расхохотался, сгреб больного с постели, крепко обнял того, слабого на пустой желудок и от потери крови:

— Ах, черти б вас взяли совсем… шотландское чудовище! Вы пришли в себя! Вы смеетесь — вы живы, это уж верный признак!

Хепберн отпихнул его, падая на подушки в полном изнеможении, влажный от пробившего его пота:

— Сами подите к черту, Пьетро, я буду в аду не раньше вас… а это еще кто?

Вопрос адресовался к сидящему с другой стороны постели высокому сухому старику в маленькой круглой шапочке на седой голове, в длинном бесформенном одеянии. От него на лигу веяло волшбой, востоком, тьмой, неизвестностью и, будь граф чуть более богобоязнен, сказал бы — и сатаной. На вопрос старик поклонился и отвечал не по возрасту ясным и чистым голосом:

— Моисей Бен Дауд, слуга вашей милости.

— Араб? — мутно спросил Босуэлл.

Старик покачал головой.

— Жид! — уточнил граф, и старик кивнул.

Повисла пауза, которую Пьетро, бросив взор на лицо Патрика, поспешил заполнить торопливым:

— Но он человек весьма почтенный, ученый и знающий, долго жил в Тунисе и Алжире и многое ведает в науке ядов…

— Да пусть хоть сам дьявол, если ему удастся поднять меня на ноги! — отрезал Босуэлл.

Тонкая усмешка скользнула по узким губам старика, и только в ней показались его действительные лета, долгие, как три возраста нынешнего графа.

— Благодарю за доверие, ваша милость, — молвил он, — но большую часть моей работы вы уже сделали сами. Вы и предки ваши, снабдившие вас могучим здоровьем. Отвар мальвы, отвар льняного семени окажут обволакивающее действие на поврежденные ядом оболочки органов. Кровопускание было полностью бессмысленным и только обессилило вас вдобавок к удару отравы, никогда не прибегайте к нему впредь… Истолките древесный уголь, лучше лиственных пород, и принимайте его в порошке пять дней. Затем инжир, разваренный в козьем молоке. Питать себя следует супами с большим количеством животных жиров.

Белокурый вытер рукавом сорочки пот с лица, по поводу предложенного высказался с отвращением:

— Дрянь редкая, должно быть. Ну, и когда пройдет эта слабость?

— О, как молодость тороплива, ваша милость… ведь вам повезло, что вы вообще остались в живых. Это не кантарелла и даже не сицилийская вода, иначе сегодня по вам уже служили бы поминальную службу. Вы родились в рубашке, господин граф, хвала Творцу Всемогущему — вы не допили бокал. Вы выжили, но станете с возрастом уязвимы для иных хворей, ибо такое зло не проходит бесследно для тонких органов человеческого чрева. А тот, кто поднесет вам вторую дозу этого зелья, может и вовсе отослать вашу бессмертную душу из сей скорбной юдоли.